Самое интересное для меня в общении с людьми - попасть за занавес вежливости, употребляемых социальных практик и всего того, что призвано отделять и амортизировать людей при контакте друг с другом. Говорить и делать с человеком непосредственно, разгонять восприятие и понимание друг друга до световых скоростей. Тогда это уже происходит не как диалог двух разных людей; формируется один коллективный субъект, и уровень эмпатии возрастает так, что слова почти не нужны, а те из них, что остаются, делаются особенно прозрачны и просты. Вернее, слова не нужны, чтобы понимать, но пригождаются, чтобы строить совместную мысль, слова как внешняя форма, опалубка. Силы уже не тратятся на то, чтобы выглядеть как-то или быть кем-то, единственное, что происходит - присутствие здесь, сейчас, полностью.

Понятно, что такое общение очень прямое и очень близкое, и желание к нему не может не быть обоюдным, иначе просто ничего не выйдет. И если оно всё же выходит, то имеет для меня высшую ценность.

Однако практика моей жизни показывает, что такое мало кому нужно и интересно. И это ок. Несколько хуже, если случается недопонимание того рода, что если я готова вести многочасовые откровенные разговоры, это значит, что у меня есть некие далеко идущие планы на отношения. Это не так. Интенсивность и доверительность общения ценна именно в своём качестве, вовсе не обязательно что-то должно этому воспоследовать. Важно уметь делать остановки в нужных местах и отличать одно от другого. 

Помня о том, что такой аттракцион - на любителя, я стараюсь не смущать людей, не быть навязчивой, занимать по возможности меньше места. Поскольку саму меня сложно смутить и я мало чего стесняюсь, большинство правил приличия я соблюдаю ради других, а не ради себя. В меня встроено мало ограничений насчёт того, каким должно быть общение, поэтому та форма, какую оно принимает, часто исходит от собеседника. Часто я предпочитаю воспринимать заданный им темп и поменьше самой отсвечивать, чтобы дать человеку место развернуться, поскольку мои границы комфорта достаточно широки. Чтобы я стала "вести" ситуацию, нужна некоторая уверенность в прочности партнёра.

Собственно, в большинстве случаев наиболее заинтересованной в общении стороной я считаю себя. Если замечаю аналогичный интерес в свою сторону, удивляюсь и радуюсь, это как неожиданный подарок. 

Из всего вышенаписанного видно, что при всей душевной вовлечённости, моя позиция выходит достаточно аналитической. Мне интересно, "как это работает", мне интересны мельчайшие нюансы, мне интересно рассматривать ситуацию и её участников в целом как произведение искусства. И я стараюсь использовать все свои возможности и невозможности, чтобы "произвести это искусство" как можно лучше.

Соответственно, если я устаю, болею, расслабляюсь и отключаю голову или слишком занята чем-то внутри своей головы, я начинаю лажать: могу быть слишком прямолинейной, не очень дружелюбной, не воспринимать намёков, переставать быть понятной, становиться индивидуалистичной до полного одичания. Кроме того, случается и такой побочный эффект: если я не занята чем-то, где уместно напряжение душевных и умственных сил, их рельеф почти разглаживается, и я чувствую себя существующей в гораздо меньшей степени, чем это может заметить сторонний наблюдатель. Снаружи я несомненно есть, и в соответствии с этим своим впечатлением люди ожидают найти во мне всякие мнения, позиции и предпочтения, которых на деле часто не оказывается. Это удивительно и иногда утомительно. Но поскольку я не всегда умею быть незаметной в соответствии со своим ощущением, иногда я "зеркалю" ожидания тех, кто меня заметил.