Восторженный папа пишет в письме, что это грандиозно и фик с ним, с морем… нафик оно нам сдалось, поедем на озера… и еще восторженный папа осторожно заметил, что ему нравится мое настроение… и кажется, я «немного счастлива»…
И письмо какое-то архаичное… «воистину славная мысль пришла к вам в головы»… как у Толстого…

Если выставить в ряд сорок огромных валунов, получится высокая и широкая стена. Ее, конечно можно будет обогнуть, но на это уйдет достаточно много сил. А перепрыгнуть ее и вовсе будет сложно. Стена, это как у многих советских классиков, символ чего-то сложного. Непреодолимого. Может быть…

Когда наступит осень, наверное, гораздо смиреннее потекут события. Будет стучать в стекло дождь и шуршать под окнами листва. Кот, конечно, не вернется, но будет рыжим солнцем на стене грустить плакат с его физиономией. Минует отпуск, минуют счастливые солнечные будни, жаркие запахи крем-брюле и железной дороги. Соломенные шляпы свернутся калачиками в углу. И в баночке от крема для загара, может быть, сохранится плеск озерной воды и улыбки, веселые прищуры от солнечных зайцев и мокрые от теплых ливней льняные рубахи. А может быть, отпечатки босых ног на песке.
Где-то наварят варенья с вишневой пеной, а я, может быть, навяжу на зиму фигурных носков и теми вечерами, когда совсем невозможно будет входить на улицу, буду стучать по клавишам, отдавая последнюю дань своему высшему образованию.
И ведь как беззащитно перед нами время… И как беззащитны мы иногда перед надвигающимся на нас спокойствием… И перед теми…

В ответ на толстовское набираю… почти всегда…

И дальше, никто не знает, что… Дальше многие годы. Многие годы.

Пустите меня на планету другой чистоты,
Другой частоты, радикально других измерений,
Других изменений в подкорке ее высоты,
Где свет без сомнений…..