Настя сказала: нет на тебя спасу, хочешь быть святой, найди того, кто будет на тебя молиться…Не хочешь быть стервой, твои проблемы… причем, пожизненные…

В Коломенском под звон колоколов гуляем по набережной и смотрим на синего воздушного змея.
Слон (с отчаяньем в голосе): нет, я не понял, фиг ли мы сюда приперлись… где наша судьба??
Я (глядя на змея и совершенно серьезно): Тань, я поняла только что. У нас нет судьбы.
Слон: Почему?
Я: мы не от мира сего, нам не положено… ты видела те две пары на мосту?
Слон: ну, видела… чего в них?
Я: Ничего. В этом секрет благополучия. В них ничего, они валенки…
Слон: я понял, все просто, становимся валенками.. Как там они разговаривают. Ты не знаешь, о чем разговаривают валенки??
Я: ну… ты… типа… ваще..
Слон: о, смотри, какая площадка, похоже на сцену из этого фильма, как его… ну, где мужик еще корыто выиграл…
Я: «Неподдающиеся»… ты чего… тоже мне, вааааленок… они советского кино в глаза не видели…
Слон: типа МТV, прости, забылась… становимся валенками…

Я не хочу никем становиться. За двадцать лет, я, наверное, уже кто-то. Кто-то, какая разница, кто…

Моя жизнь началась с того, что меня бросили. Мне было шесть. Мой отец собрал вещи, пока я лежала с температурой и в бреду, и ушел в другой мир, строить новую ячейку общества.
И с тех пор каждый год был за три. И десять лет я не думала ни о чем, кроме него. Все было как-то второстепенно. Так был создан отдельный, не зависящий ни от кого, мир. И мне совершенно не было интересно, что происходит там, где живут остальные… Мне было некогда. Я ждала.
Когда ожидание обрывалось… я злилась и говорила, что он не достоин ничего… и пускала когти, и знала, что сейчас ему хуже, но меня это не расстраивало в тот миг. Но мама говорила: он твой отец, и наши отношения тебя не касаются. Ты не можешь его ненавидеть. И я восстанавливала ожидание. И за десять лет я не провела и секунды, не думая об отце.
И еще я боялась, что когда-то наступит момент, когда и со мной поступят так, как с мамой… А потом я уже не боялась этого, я уже точно знала, что поступят, но иногда решалась прогонять такие мысли прочь.
А потом мне было 15. И я дождалась. Всего десять лет, и моя вера и любовь победили самого дьявола: я знаю, о чем говорю. Всего десять лет, совсем немного во вселенском масштабе.
И я совсем не злилась, я была счастлива и падала от счастья в обмороки поначалу. Только я опять боялась… Я и до сих пор боюсь. Что когда-то он опять соберет вещи… И когда мы видимся, и разговариваем, или просто смотрим кино или фотографируем пустые коробки. Я иногда говорю: если тебя снова не будет, я просто не знаю, как тогда можно будет жить мне… и маме. И он уходит курить, у него дрожат руки и перехватывает дыхание. А потом он приходит и почти плача говорит: малыш, не бойся, я обещаю, я буду всегда… А я все равно помню, как он уже обещал, и все равно боюсь… Но уже гораздо меньше…потому что все-таки на его лице написана любовь к нам.

А потом было еще три совершенно дурацких истории… И я была виновата, и мир, и все участники… И где-то презирала я, а где-то меня…

А потом 432 дня и все сначала… И я уже сбилась со счета количества грабель, по которым я ходила.

И о сегодняшней ночи… Попробуйте в совершенно изрезанную и только затянувшуюся кожей ладонь взять тот же стакан… вас обожжет до полуобморока.
А теперь, не боясь, что все рассказанное не правда... Попробуйте взять две такие же ладони и слегка в них хлопнуть… А ведь это две ладони, одного человека.
И совершенно ни к чему сердиться и обижаться. Это не просто упертость, не желание показать характер и не вредность… Это не зависит от тебя, когда так давно запущен внутри механизм самосохранения…