Определение искупления, как восстановления союза любви между Богом и людьми. Три типа отношений человека к Богу: единство без свободы, свобода без единства, единство в свободе (любовь), и их место в истории. Период первого типа в истории: первобытное состояние людей. Период второго типа в истории, открывающегося грехопадением прародителей. Грехопадение, его причины, сущность и следствия для хода истории. Единство в свободе, как цель искупления, и искупление, как конечная цель истории. Две стороны в искуплении: объективная и субъективная; органическая связь между ними.

Он избрал нас в Нем, прежде создания мира, чтобы мы были святы и непорочны пред Ним в любви, предопределив усыновить нас Себе чрез Иисуса Христа, по благоволению воли Своей. Еф. 1:4–5.

Наше человеческое благо было разрушено грехом, а потому восстановление блага могло быть достигнуто единственно освобождением людей от греха. Грех сделал нас и недостойными блага, и неспособными иметь его. Грех сделал нас недостойными блага, потому что чрез него мы оказались виновными пред Подателем всяческих благ и высочайшим источником блага – Богом, от Которого зависит начало, продолжение и конец всякого бытия, „ибо мы Им живем и движемся и существуем « (Деян. 17:28). Грех сделал нас неспособными иметь или, лучше, принимать и усвоить подаваемые Богом блага, потому что грех, по самому существу своему, есть отрицание этих благ или противление им. Итак, благо человеку могло быть возвращено только освобождением его от греха и как вины, и как состояния.

Если определим сущность блага, утраченного людьми через грех, то этим самым ближе определим и путь, каким образом могло быть восстановлено благо людей.

В чем состояло и состоит истинное благо человека?

Так как источник всякого блага заключается единственно в Боге, то истинное благо человека состояло и состоит в тесном общении между человеком и Богом. Несчастье человека заключается в том, что грехом его разрушено было это тесное общение его с Богом. Итак, для восстановления человеческого блага требовалось постановление тесного общения человека с Богом. Если определим сущность этого союза между Богом и человеком, то этим самым окончательно определим и путь, каким мог быть восстановлен союз между Богом и человеком, а тем самым возвращено и восстановлено благо человека.

Бог сотворил человека по Своему образу и подобию: Он дал ему разум и свободу, и наделил его способностью к бесконечному самосовершенствованию и раскрытию в себе образа Божьего. Бог никому не дал на земле разума и свободы, кроме человека. Будучи, Сам высочайшей нравственной свободой, Он не восхотел сообщить благо Свое человеку насильно, а восхотел, чтобы благо у человека было делом свободного разума и сердца, внутреннего, свободного его самоопределения. Он восхотел, чтобы человек „любил Его, познавал и чрез то вечно блаженствовал», чтобы он любил Его так же без всякого принуждения и необходимости, как Он Сам сделал человека предметом особенной Своей любви и попечения, сотворив его по Своему образу и подобию, по одной Своей безусловно-свободной и совершеннейшей благости. Итак, Бог восхотел дать благо человеку, соединил человека с Собой союзом свободной любви. Если бы захотел Он, то человек стал бы пользоваться благом по необходимости; но Бог не сделал этого: Он создал человека по Своему образу и подобию.

Не Бог, а человек разрушил этот союз свободной любви своим грехом, злоупотребив своей свободой, дарованной ему от Бога способностью самому свободно выбирать себе и путь, и источник жизни. Человек вздумал искать жизни не в Боге, а в твари, он почувствовал к себе более любви, чем к Богу, хотел даже сам сделаться „яко боги». В этом и состоял грех человека, и грех этот был изменой человека, нарушением союза любви с Богом.

С разрушением союза любви между Богом и человеком было разрушено и благо человека. С одной стороны человек стал недостоин блага любви Божьей, с другой, неспособен принимать благо любви Божьей, утратив ясное понятие об истинном благе и, вследствие потери любви к Богу, заменив благо истинное мнимым.

Для восстановления общения между Богом и человеком нужно было, чтобы человек опять полюбил Бога, а Бог нашел человека достойным любви Своей.

Спасение еще было возможно, несмотря на глубину человеческого падения. Для него не могло быть неодолимых препятствий в Самом Всеблагом Боге, Который „всем хочет спастись, и в разуме истины прийти» (1Тим. 2:4), лишь бы только люди хотели этого. А люди, действительно, этого хотели, и в них не было неодолимых препятствий для их спасения. Во-первых, они не были, безусловно, недостойны любви Божьей, блага, потому что они сознавали свою вину и жаждали ее искупления. Во-вторых, они не были также, безусловно, неспособны к принятию блага, потому что они делали попытки к освобождению от греха, желали этого освобождения и сознавали, что не могут достигнуть последнего без высшей помощи. Люди сознавали свой грех, насколько, и как могли сознавать. Значит, они еще не совсем погибли.

Бог не навязывал благо Своей любви людям при самом сотворении их. Будучи высочайшей свободой, Он соединил с Собой людей союзом свободной любви. И при восстановлении утраченного людьми блага, по тем же самым причинам Он не привлекает к нему людей силой.

Бог никогда не навязывал, и не навязывает нам блага любви Своей, ибо в том и любовь, что нет в ней принуждения и нельзя навязывать ее, но Он зовет нас к Себе, и не устает звать нас.

А зовет Он и в бурных раскатах грома, и в тихой прелести майского утра, и в нежном румянце зари; и влечет нас к Себе из темно-синей бездны неба. И слышится призывный голос любви Его из прозрачной глубины недвижимого моря. Слышен он чуткому сердцу и в таинственном шелесте дубравы, и в дивных трелях соловьиной песни, и в тихом мерцании звезд полуночных, и в ясной улыбке младенца, и в дивной красоте человека. Влечет нас к Себе и в высоком парении творческого гения, и в звучной потрясающей песни поэта. Влечет приливом неизъяснимых восторгов искусства, тихими радостями науки, и горем, и счастьем. Во всей природе громко раздается призывный голос Божества (Деян. 14:17; Рим. 1:20; Пс. 18:1 и др.). И всего понятнее и яснее зов этот человеку в совести его, в ее, то нежно-ласкающем шепоте одобрения и любви, то в грозных мучительных укорах и предостережениях; и не перестает здесь звучать то грозным, то кротким укором и призывом нежной, но обманутой любви прежнее: „Адам! где ты?». И кто может исчислить еще все пути, какими Бог зовет нас к Себе? Спросите историю, как Он звал к Себе человечество, расспросите каждого человека отдельно, как зовет его Бог, и вы увидите, как бесконечно изобретательна любовь Его, все еще не устающая звать и ждать!

Как, и какой любовью мы можем ответить на любовь Его?

Мы не можем любить Бога так, как любим людей, и когда говорится о нашей любви к Богу, то не та здесь любовь разумеется, какую мы, люди, имеем друг к другу. Взаимная любовь людей основывается на лично-индивидуальном их общении, и для любви их нужна полнота чувственного общения. Любви такой нужно слышать любимое лице, говорить с ним, видеть его и т. д. Для нас, чувственно-конечных существ, невозможно такое общение с абсолютным Духом, живущим „во свете неприступном». Быть может, некоторым одухотворившимся людям и дано было иметь такую же любовь к Богу, какую люди могут иметь друг к другу; быть может, и мы, грешные люди, в иные мгновения своей жизни, способны бываем иметь нечто похожее на это, но те люди уносят тайну любви своей в могилу, а у нас так мало ее, что нельзя и говорить о ней. Не дано людям ощущать в себе полноту личного общения с Богом, но чувство Божественного вездеприсутствия, Божьей близости дано им и в благоговейном биении чуткого сердца, и в тихой радости мирной совести, и в спокойствии уверенной надежды, и в горячей признательности и благодарности благочестия. Из этих и многих других чувств слагаются наши живые отношения к Богу, и в них Бог открывает Себя нам, вступает в общение с нами, а мы с Ним. И общение это не мертвое и отвлеченное, но самое живое и действительное, общение непосредственное. И еще иначе (посредственно) может сноситься человек с Богом и любить Его; может любить Бога, как Он проявляется в мире, в природе и в самом человеке, – и это также любовь. Любящий все прекрасное, все хорошее в мире, любит тем самым и Бога. Кто исполняет веления совести своей (заповеди Божьи), любит добро и успехи его. Кого возмущает неправда, ложь и пошлость людская, кого трогает красота в мире, где бы она ни проявлялась, в природе ли, или в искусстве. Кто борется за общее благо, за истину, кто живет для науки, для счастья ближних и т. д., тот любит Бога, и в том есть любовь Божья. И кто верит в добро, в истину и красоту, кто „верит в человека», тот верит в Бога, Первообраз его.

Этой только, и вышеописанной любовью, могли люди любить Бога до Христа. Господь И. Христос принес людям новую любовь, любовь полную и настоящую. Чрез Него мы вступили в общение личной любви с Богом; во Христе Бог нам стал понятнее и ближе, ибо Христос – Бог, есть в то же время – Человек, и потому мы можем любить Его всей полнотой своей человеческой любви, всем своим человеческим сердцем. А любя Христа, мы любим Бога.

Таковые виды имеет наша любовь к Богу.

В действительности, она проявляется в бесконечно разнообразных формах и по степени, и по качеству, не теряя трех своих отличительных видов.

Однако все многообразие человеческих отношений к Богу можно свести к немногим основным типам или формам, и так как вся жизнь человеческая зависит от Бога и определяется отношениями человека к Богу, то здесь вполне будет уместно отметить эти основные типы человеческих отношений к Богу и указать их значение для жизни.

В жизни человеческой действуют и управляют ею два начала или два элемента. Начало человеческое, личное (я, личность, субъект), и начало универсальное, Божественное, открывающееся в законах духа человеческого (законы совести, знания и красоты). Бог – первое начало, действует изнутри, второе совне.402 Таким, или иным взаимным сочетанием этих двух начал обусловливаются основные типы человеческих отношений к Богу.

Таких основных типов может быть только три.

1. Эти два начала могут быть в антагонизме между собой, оставаться не примиренными, могут быть примирены, но так, что одно начало поглощается другим, и утрачивает в нем свою самобытность и Самостоятельность. Наконец, могут находиться в отношении полной гармонии друг к другу. И это есть действительное примирение их.

Простейший и первоначальный вид отношений – второе отношение, когда одно начало поглощается другим. Рассмотрим этот случай.

Очевидно, не может быть поглощено в человеке Божественное начало жизни лично – человеческим. Человек никогда не утрачивает высших Божественных определений своей природы, даже на самой низкой ступени своего развития. Если бы не так, то жизнь в человеке прекратилась бы, и человека не было бы. А может быть поглощено человеческое начало в Божественном, и это можно представить себе следующим образом.

Человеческое начало имеет свое выражение в разуме или свободе индивидуума. Часто бывает, что личное начало, рассудок, не получает вовсе или почти не получает надлежащего развития в человеке. Человек живет жизнью стихийно-бессознательной, он безотчетно идет за своей природой, сполна определяется ее законами, от себя ничего не привнося в свое существование. Он еще не сознал различия между „я» и „не я», между Богом и человеком, потому он не обладает чувством личного, индивидуального существования, – самосознанием (конечно и здесь возможны различные степени). Однако, он в единении с Богом, и в нем воля Божья и мысль Божья действуют, не находя себе препятствия и сопротивления в личной мысли и воле человека, в его я. Это единство без свободы.403

Такой тип единения человеческого с Божеством имеет место в жизни существ, не успевших раскрыть и не раскрывших, вообще, по каким бы то ни было причинам, своего самосознания. Такой стихийной жизнью живут дети, склонны жить вообще, так называемые, простые или необразованные люди. Отличительная черта этого состояния – вера, доверчивость, преобладание чувства над мышлением, фантазии над рассудком непосредственность, налагающая отпечаток какой-то поэтической прелести на жизнь людей в этом возрасте духовного развития (какой поэзией дышит от греческой жизни патриархального гомеровского периода; какая трогательная прелесть заключается в библейских описаниях патриархальной жизни! А дети!? Это первый, переходный момент в развитии.

2. Пройдет верующее детство, пройдет охота верить, захочет вступить рассудок в права, явится охота знать, вступит в права личное чувство. Скажется в человеке человек и заявит свои права на него, и это шаг вперед. Человек идет к раскрытию своей разумно свободной природы. Из безразличия божественного и человеческого начала, в жизни человека начинает выделяться элемент человеческий, и оба выступают со всей ясностью, становясь рядом, и друг против друга. Это необходимый переходный момент в развитии духа человеческого. Прежде, чем прийти к примирению (а это – конечный пункт развития), два начала должны еще раскрыться, и обнаружиться во всей своей определенности, иначе что было бы мирить? Так мирятся люди, таким путем получают права гражданства новые идеи и мнения в науке, философии, общественной жизни и т. п. Всякая новая идея, не выделившаяся до самой ясной и резкой противоположности, с ее старой противницей, не будет принята и усвоена прочно. Без этого момента различения человеческого элемента от Божественного, человек не мог бы проявить себя как личность, как разумно свободное существо. Ему теперь дается на выбор, или принять жизнь от Бога, или отвергнуть, и искать жизни от себя. Но в том и другом случае жизнь человека становится делом его свободного избрания, решения, человек вступает в фазис разумного существования, каков бы ни был исход борьбы между обоими началами.

Этот тип отношений человека к Богу – свобода без единства. Выражение свое он имеет в юношеском возрасте каждой личности. Отличительные черты человека в этом моменте развития: необычайное возбуждение всех сил духовных, особенно рассудка, доверие исключительно только к своим личным силам, самоуверенность, граничащая с дерзостью, презрение к авторитету, преувеличенное стремление к свободе, самостоятельности и т. п. Это в ранней юности. Затем происходит осложнение. Являются сомнения и колебания, уживаясь мирно с прежней самоуверенностью, начинается мука раздвоения, разочарование и т. п. Когда особи останавливаются на этой ступени развития, то они неизбежно, так или иначе, погибают, иногда, и даже нередко, люди сами убивают себя (самоубийство). Человек не может иметь жизни в себе от себя, его жизнь от Бога.

3. Чтобы жить, он должен, через второй, вступить в третий момент своего развития и последний, представляющий идеальный пункт его развития. Человек может сохранить свою свободу и иметь жизнь. Пусть он свободно примет жизнь от Бога! Тогда Божественное начало в нем не будет началом каким-нибудь внешним, необходимостью, но будет внутренней силой его жизни, разумным приобретением его духа. Человек будет иметь жизнь в себе, имея ее не от себя, наслаждаясь полной внутренней гармонией.

Это – любовь, единство в свободе, гармония конечного с Бесконечным, человека с Богом. Здесь конечная цель человеческой жизни; сюда идет и каждый индивидуум, и каждый народ, и все человечество. Это зрелость человечества.

Последнему моменту соответствовал бы зрелый возраст, мужество. Обыкновенно, этот возраст отличает душевное равновесие, гармония „я» с „не я». Но не будет нисколько парадоксом сказать, что в чистом виде обыкновенно этот момент не переживается. Обыкновенно люди или останавливаются на первом моменте или на втором, или перескакивают от второго прямо к старости; большей же частью, жизнь каждого представляет хаотическое смешение отличительных особенностей каждого возраста и бесконечным разнообразием в сочетании, их объясняется бесконечное разнообразие в людских характерах.

Не трудно было бы показать, что этому плану в развитии, следуют не только индивиды, но и все человечество в целом, вся история человечества. Младенчеством начало себя человечество, перешло затем оно к юности и идет к зрелости, и идет медленно, незаметно, не по прямой линии, но уклоняясь в стороны, даже совсем отступая назад и опять потом возвращаясь, зигзагами, кривыми линиями. Отсюда нет никакой возможности с математической точностью отметить настоящие границы этих трех периодов во всемирной истории.404 План, которому теперь следует история человечества, и который теперь может наблюдать вдумчивый историк, не может быть первоначальным, нормальным, но должен быть признан временным, случайным, так сказать экстренным. За это говорят уже и кривая линия исторического пути, и пертурбации этого пути, то обстоятельство, что второй переходный и мучительный фазис затянулся слишком надолго, а вступление истории в третий фазис совершается едва заметно, и для тонкого наблюдателя.

Такой план вызван великой катастрофой еще на самой заре человеческой истории – грехопадением первых людей. Не таким путем пошла бы история без этой катастрофы.

Нельзя понимать первобытное совершенство наших прародителей в смысле совершенной зрелости и законченного развития, и в первых людях видеть окончательный тип человеческого совершенства, как склонны думать некоторые. Мнения этого рода мы встречаем в протестантском богословии. Особенно первоначальном, и происхождение его можно объяснить влиянием на западных богословов Блж. Августина, описывавшего совершенство первобытное в выражениях весьма благоприятных этому мнению (Oper. imperf. Lib. V. сар. 1; De Genes. ad litt. III, 20). Это мнение, противоречащее понятию о совершенстве разумных существ вообще, и человека в частности (совершенство не дается совне, но приобретается в разумном существе свободно разумной деятельностью духа), находит себе ограничение в учении большинства св. отцов Церкви, которые указывали совершенство первобытных людей в неповрежденности и способности их природы к бесконечному усовершенствованию (напр. св. Климент Александрийский в Strom. VI, р. 662; св. Ириней Лионский Contra haeres. VI, сар. 38, п. 3). Некоторые, как Тертуллиан и Феофил Антиохийский, прямо отождествляли состояние первобытное с состоянием младенческим, и приравнивали первых людей к младенцам (напр. Ad Autolic. II, 25). Это, конечно, представляется лишь последствием дальнейшего логического развития вышеуказанного мнения большинства св. отцов. Кроме того, мнение, видящее в первобытном состоянии нечто аналогичное детству, имеет за себя основание в самом тексте Св. Библии, говорящей о первобытном состоянии людей (В. II-III). Библия сообщает о целом ряде воспитательных действий со стороны Божества по отношении к первым людям, что исключает возможность протестантских воззрений на первобытное состояние. 1). Нравственно воспитательное действие Божества, или воспитание в прародителях воли, заключается в даровании им заповеди о невкушении от райского древа познания добра и зла (II, 16–17, или закона в форме отрицательной (запрещения), более пригодной для возбуждения сознания нравственной свободы и ограждения от зла детской невинной природы, и потому практикуемой в воспитании детей. 2). Воспитание ума или мышления заключается в наречении Адамом имен животным по повелению Божьем, ибо название или слово является лишь в зависимости от обозначенного им понятия (II, 19–20). 3). Наконец, упражнению всех способностей служит возложенный на первых людей Богом труд возделывания рая (II, 15). Анализ повествования об образе грехопадения прародителей и следствиях его, открывает новые доказательства детского состояния их. Ева, неоспоримо, обнаруживает невинность и доверчивость, свойственные детям. Ими то и пользуется змей. Кроме того, в своем падении она увлекается, как дети, внешним видом предметов (красотой плодов: III, 6), а также любопытством, весьма характерным для этого возраста. Падение, по ходу рассказа, не было делом полного сознания и подробно обдуманного решения злой воли: в нем прародители вели себя как дети, не только Ева, но и Адам, без колебания последовавший ее примеру, и оба вместе, когда, после первого увлечения, они увидели сделанное. испугались и скрылись за деревом; познание же явилось у них после падения (ст. 7). Определения правосудного гнева всей главной тяжестью падают не на людей, а на дьявола, их соблазнившего (см. Мф. 18:6–7). Самое призвание Богом первых людей к покаянию свидетельствует о детском характере их преступления. Оно становится серьезным преступлением, заслуживающим кары Божественного Правосудия, лишь после этого призвания, когда прародители не отозвались на него должным раскаянием и, познав зло, не захотели расстаться с ним, но выказали в нем упорство (Быт. 3:9–13).