checkoff 14:57 ПОМЕШАВШИСЬ ОТ ЖЕЛАНИЯ


ПОМЕШАВШИСЬ ОТ ЖЕЛАНИЯ
- Привет. Привет. Доброе утро. Добрый вечер, - они входили и
выходили каждый в и из своего подъезда, и наблюдать за ними из
окна было довольно увлекательно. Они были похожи на два
кровяных тельца вращавшихся по двум разным кровеносным
системам. Солнце то падало за горизонт, то, с трудом
преодолевая земное притяжение, поднималось, раскрывая облака в
крови, наступал рассвет, кровь рдела на уступах домов и в
изгибах тел этих двоих.... Да, кровь была повсюду. Наблюдать
за ними из окна - не ожидая, что сейчас один из них (одна)
позвонит в твою дверь - они мелькали мимо, словно
отрикошеченные пули, словно мошки мимо стёкол автомобиля. Но
были и моменты, когда он, она, эти двое, они замирали - этажом
выше, у стенки, разделявшей их квартиры, у крест-накрест
заколоченной двери, - позволяя миру вращаться без них,
позволяя крови течь дальше, почти не дыша, чтобы не выдать
себя. И мир вращался, перекатываясь с пола на стенку и дальше
на потолок, закрывая глаза вверх тормашками, как увязающая в
клею огромная летучая мышь... Мир кричал, Мир бил когтями, Мир
скользил по полировке, Мир просил о помощи, Мир выжидал
момент, когда ты забудешь об осторожности и протянешь руку...
И они познакомились в конце концов, ну, как обычно люди
знакомятся, что-то горячее бьётся, и ты говоришь, и ты
делаешь, поступаешь так, как никогда бы не поступил прежде,
меняешься, становишься другим и держишь её его за руку, и
задеваешь людей, хочешь проникнуть в них, чтобы они испытали
то же, что ты испытываешь, словно распускающийся цветок, да,
это можно сравнить с цветком, лепестки распускаются, лепестки
опадают, и ничего не происходит, она сказала он сказал, что
ничего не происходит (они приходили, они заходили то в её то в
его квартиру, с заколоченной крест-накрест дверью, ведущей в
квартиру соседнюю, и они двигались друг в друге, и они умирали
ТАМ, этажом выше, он проникал в неё, она проникала в него, но
всё заканчивалось, они кончали, и всё заканчивалось на этом -
они вздрагивали от прикосновений, отшатывались друг от друга),
что нам делать теперь, каждому в своём опустевшем мире, ведь
мне никто не нужен - кроме тебя - да - кроме тебя, и нет
никакого способа, чтобы я смог смогла заполучить тебя, твой
мир, мы должны найти какой-то способ. И вот он, вот она, и
между ними заколоченная дверь. Вот яд, который они
принимают.... Вот он открывает глаза.

- Ничего не случилось, ничего не подействовало, - он кидается
на дверь, голыми руками он сдирает доски, сдирает дверь с
петель.

Она стоит там и ждёт, она смотрит на него, она улыбается.

На этом рассказ должен был бы и закончится, однако - этажом
ниже, годом позже, в другой жизни - меня передёргивает от
ужаса, когда я гляжу в окно на улицу, на то, как они мелькают
там - словно отрикошетченные пули, кровеносные тельца; собаки,
вдруг обретшие крылья. Будучи же на улице, вообще стараюсь
взгляда не поднимать, - мои глаза ослеплены улыбкой девушки,
стоящей за сорванной с петель дверью.



ГОРОДСКИЕ ОБОРОТНИ
Ночь, лес, гроза.
Холодно пышет молния
В лицо перепуганным совам.

Вроде он ничего так. Смотрит на то, как люди танцуют под
оглушающую музыку в вспышках фар проезжающих мимо автомобилей; следит, выбирает.

Они выбираются на улицу только по ночам. Это так просто, что
почти гениально - для того, чтобы не умирать, достаточно не
рождаться, навсегда остаться в утробе матери! Но по ночам...

- Тебя подвезти?! - орёт он, с трудом перекрывая шум
работающего мотора, орёт ей из окна своей новой машины... Он
часто предлагает девушкам подвезти их, чтобы потом, где-нибудь
по дороге, попросить подвезти себя. Ему редко отказывают -
ведь он так уверен в себе - новая машина придаёт ему
уверенности.

Дискотека бушует, застревая обескровленными лучами в дырявых
костях города, шарит по совиным дуплам, распугивая стаи
ослеплённых стариков-фотографов, разлетающихся с возмущённым
клёкотом... по вечерам город походит на бешеного пса,
вцепившегося и повисшего, истекая пеной, на звёздах.

Он не может найти её среди танцующих, пристально всматривается
в изуродованные тенью античные статуи. "Где она может быть
ещё?!" Глядя в зеркальце заднего вида, никак не может стереть
след от её поцелуя на щеке, напрасно яростно трёт кожу. Его
машина взрывается изнутри, распускается, лопается как цветок;
смоченные в крови, вздёргиваются к небу и разъезжаются в
стороны жестяные лепестки, стряхивая на асфальт мелкую крошку
стёкол. "Где, где она может быть ещё?!" - оглушительно
надрываются в воздухе сирены, приближаясь, всё громче, он уже
не слышит их, смотрит на звёзды сквозь разорванную крышу
автомобиля.

Он провёл с Лианой только одну ночь, и уже не в силах думать
ни о ком и ни о чём кроме неё (они искали, они собирали друг
друга в темноте на огромной скорости, комната двигалась всё
быстрей, исчезала, исчезла, расплавилась в этом движении - как
и весь мир, так и не появившийся вновь), ничего не видит
вокруг, приходит на работу как во сне, руки делают всё сами за
него, сами берут с конвейера детали, совмещают их, передают в
руки стоящего напротив, и те отправляют куски металла дальше -
туда, где автоматы нанизывают их на провода, вставляют в
автомобильные каркасы.


"Я хотел бы рассказать о Клинке, пока тот ещё спит в своей
тёплой постели в квартире на последнем, пятом этаже
многоквартирного дома в спальном районе на окраине города,
хочу сделать это, сидя на постели, глядя на своё отражение в
стеклянном шкафу, пока утро воскресного дня ещё только
наступает, пока Клинок ещё не вскочил с постели, не побежал в
душ, и потом - опять сюда, к зеркалу, бриться и одеваться, я
завязываю ему галстук, стоя позади, обнимая за плечи. Он
выходит. Закрывается дверь.

На улице только что прошёл дождь. Пустые улицы, пустые умытые
дождём автобусы проносятся мимо... Белый дым поднимается в
ослепительно-голубое небо из труб, торчащих из-за зелени
парка. Полированные лужи распластались по асфальту -
блестящие, как зеркало в стеклянном шкафу, как отполированные
ботинки на ногах Клинка. Уверенные шаги, шляпа сдвинута на
затылок, саквояж приятно оттягивает руку, задавая ритм. В
саквояже - несколько секций, в них - разнообразные изделия
причудливой формы, морские звёзды, клыки, змеи и бабочки -
повышающие выносливость металлические суставы.

Вокзал: нищие выбираются из-под горячего гудрона, гревшего их
всю ночь, высыпающегося из складок одежды при каждом движении,
- воскресая, пробуждаясь не прежде, чем нащупают в кармане
сигареты, не прежде, чем почувствуют тепло золотого огонька у
лица.

Душевые в привокзальном отделении милиции: безвольные тела,
прибитые к белому кафелю струями горячей воды, вымывающими
изумрудные кольца и золотые нити сна, сломанные и перемешанные
между собой, уносящиеся в разверзнутое тёмное и ненасытное
жерло водостока. И после, в вычищенной от денег, в
выскобленной до дыр одежде, тебя снова выталкивают наружу - к
людям, готовым поделиться с тобою всем, что у них есть.

Тяжёлые составы на вытянутой груди спящих рельс, сизый асфальт
платформы с белыми предупредительными полосами по краям.
Мягкие шаги Клинка - он движется, скользя как свободно
перемещающаяся под кожей кость, с улыбкой пожимает руки нищим
(при рукопожатии, объятиях удобней всего передавать
металлические суставы и принимать деньги - купюры - Клинок не
принимает монеты - их слишком легко подделать).

Боль нищих, их отчаянье, их страх безграничны - и так же
безгранично их счастье, когда они заменяют уставшие, почти
растворившиеся в крови детали. Они смеются, они танцуют вокруг
нас с Клинком, играя и крича, кидая деньги к потолку, - что я
могу сказать о Клинке теперь?! Я не могу сказать ничего, что
не скомпрометировало бы Клинка - сейчас, когда мы сидим друг
напротив друга за столом в отделении милиции, в окружении
людей в форме.

- Не бойся, с тобой ничего не случится, я защищу, никогда не
оставлю тебя, - говорю я ему тихо, и голова его машинально
дёргается и поднимается инстинктивно навстречу моему голосу,
губы раздвигаются в нежную жалкую улыбку. Слёзы, выкатившиеся
из моих глаз, застывают на щеках металлическими кулонами. Я
снимаю их и протягиваю руки за наручниками.

Итак, я вернулся к тому с чего начал: душевые в участке,
нищие, вокзал... Вот идёт Клинок, размахивая своим саквояжем,
улыбаясь нищим и своему многообещающему будущему... Наблюдая
за ним, стараясь оставаться незамеченным в уголке зала
ожидания, я вынимаю купюры из-под распираемых ими лохмотьев и
исписываю их одну за другой: "Ты один, ты один такой, и нет
никого больше!"


Лиане надо что-то делать с ним - он не смотрит на неё, спит
всё время, глаз не поднимает - даже когда передаёт детали
через стол, и его руки на мгновение касаются её рук, - всё
равно, остаётся в себе, внутри... Как заставить обратить на
себя его внимание, заговорить с ней?

День ото дня он всё больше погружается в сон, и однажды (Лиана
не успевает его подхватить, понять ничего не успевает) валится
без сознания на ленту конвейера, и она уносит его вдаль -
туда, где совмещённые им и Лианой детали автоматически
впихиваются под тонкую кожу дёргающихся от нетерпения
автомобильных каркасов. В наши дни технический прогресс входит
в человеческую жизнь повсеместно. Вошёл он и в жизнь Клинка, -
вошёл, сместив кости металлическими прутьями и пробив кожу
проводами, - но Клинок так и не проснулся. Теперь он просит
милостыню на улице.

Денег получает достаточно - много денег от спешащих мимо
щедрых людей - достаточных и для питания, и для замены
металлических частей, вошедших в тело, ведь среди нищих он
находится вне конкуренции, только он один в состоянии стоять
так долго на протезе, заменяющем ему левую ногу, не уставая
протягивать за милостыней руку с подёргивающимися под одеждой
проводами, иногда наклоняясь чуть ли не на сорок градусов
вперёд за милостыней.

Перегибаясь, преграждает дорогу Лиане, в ужасе обегающей его и
спешащей по улице прочь - на работу, теперь лишившуюся смысла.
Жизнь Лианы стала похожа на дурной сон, из которого не можешь
проснуться, хоть и пытаешься.


После Лиану я видел однажды вечером, в ресторанном зале одного
из отелей, ужинающую в компании незнакомых мне молодых людей.
Они разговаривали довольно громко между собой, но я, хоть и
сидел за соседним с ними столиком, не мог понять ни слова из
того, что они говорили, - они как будто пережёвывали, глотали
слова, и до меня доносилось лишь только мычание да гулкий
смех. Лиана одна не участвовала в разговоре, не смеялась
вместе со всеми, сидела с видом отстранённым и холодным. Когда
один из молодых людей наклонился и прошептал что-то ей на ухо,
её лицо, до этого болезненно бледное, покраснело, она вскочила
и кинулась к выходу из зала. Другой сосед пытался удержать
Лиану, но не успел, ещё несколько засмеялись и подняли бокалы,
салютуя ей вслед.

Наскоро закончив есть, я вытер губы салфеткой, поднялся из-за
стола и последовал за Лианой в вестибюль. Я успел как раз,
чтобы войти в один с нею лифт и вышел на том же этаже, что и
она. Немного пройдя по коридору, я обернулся. Лиана стояла
напротив одной из дверей, её плечи сотрясались от беззвучных
рыданий. Я развернулся и подошёл к ней. Что-нибудь случилось,
могу ли я чем-нибудь ей помочь?

- Нет, - сказала Лиана, отворачиваясь, чтобы я не мог увидеть
её лица с искривленными губами, поплывшей тушью. Голос её
дрогнул, - нет. Всё нормально.

- Мне кажется, что это не так, - я заговорил тише, - по-моему,
я даже знаю, в чём именно состоит ваша проблема. У вас нет
ключа от этого номера, вы забыли взять его внизу, верно ведь?

Удивлённая, она лишь еле заметно кивнула в ответ.

- Это упущение администрации любой гостиницы, - продолжал я, -
от одного номера они выдают только один ключ, будь этот номер
даже двух- или трёхместный... но вопрос, насколько я понимаю,
заключается вовсе не в том, должны ли вы вернуться или же
останетесь здесь, дожидаясь тех, у кого этот ключ есть...
понимаете, настоящий вопрос в том, действительно ли вы хотите
попасть за эту дверь?

- И в решении этого вопроса, - я стал напротив неё, заглянул в
её большие глаза, - я готов вам помочь. У меня есть ключ - от
другой двери и на другом этаже.

Позже, в моём номере, сидя в кресле, я смотрю как, обмотанная
мокрыми бинтами, Лиана мечется на постели как в лихорадке, - я
только что вколол ей полный шприц своей крови. Она кричит как
сова, и фары проносящихся по улице автомобилей вспыхивают в
оконных проёмах как молнии. Она рвёт бинты на теле острыми
когтями, и те свисают лохмотьями, как крылья; клацает зубами -
щёлкает клювом. Кричит снова и снова.


Теперь Клинок походит на быка - огромное неуклюжее тело,
распухшее изнутри от металла. Носится целыми днями по городу
как локомотив, сбивая прохожих, месит асфальт, изменяет
направления улиц, смещает с места здания - с разгона врезаясь
в них, пробивая насквозь нижние этажи. По вечерам, избитый,
деформируя под собой пластиковые стулья, сидит где-нибудь в
кафе, вздрагивая от всякого резкого шума, громкого смеха.
Склонив голову с красивыми тяжёлыми рогами над огромной чашкой
кофе, изредка опускает туда свой длинный розовый язык,
оглядывает окружающих - искоса, сквозь дым вставленной в
разрез копыта сигареты.

Заведение, где можно его встретить чаще всего, называется "У
быка и совы". Первый раз сова его таким и увидела - красивым и
издёрганным, сильным и беззащитным. У совы сразу сделалось
такое лицо, будто она светлячка проглотила, клюв щёлкнул,
сомкнулись веки, пытаясь схватить силуэт быка, не дать ему
уйти. (Сова всегда так себя ведёт, если хочет что-то и не
может это взять, начинает ходить вокруг да около желаемого,
медленно сужая круги... да только сдерживаться всё равно не
умеет, в конце концов голова её свинчивается, слетает как
пробка - что за постыдное зрелище!)

Теперь их часто можно видеть вместе. Пьяная, сова пытается
танцевать, обтираясь с незнакомыми молодыми людьми, с которыми
бык потом выходит "покурить", и сова устраивает ему истерики,
кричит, выбегает прочь на трассу, кидается на насекомые
автомобили - разъярённо, как тореадор - на готовых сорваться с
места хрупких и изящных механических нищих с мягкими
раскачивающимися людьми внутри.

Когда я выбегаю вслед за Лианой, и Клинок, приняв меня за
одного из "тех" молодых людей, догоняет меня и сжимает мне
плечо, чтобы удобней было бить, я начинаю рыдать, уткнувшись
ему в грудь.

- Кто, кто это сделал с тобой, сделал с вами?! - повторяю я,
захлёбываясь в пьяных слезах.



PLACE PIGALLE
Сначала ты отсосёшь у меня, потом я поцелую тебя, потом
сфотографирую. Потом напишу о тебе рассказ. Сколько ты хочешь
за всё вместе, за украденный фотоаппарат и за вытащенные у
меня из кармана деньги? И за то, чтобы потом я погнался за
тобой, и твой сутенёр ударил бы меня по затылку дубинкой?
Чернила подступают к горлу.

Сколько ты хочешь, негритянка с синими глазами?



ПОЦЕЛУЙ

1.
- Девочка, тебя проводить? - настойчивый дядя, чего тебе надо?
Зачем приставать к маленькой девочке на улице поздно ночью?

- Нет, спасибо, - я вежливая, а ты - нет. Ты совсем
невежливый. Идёшь и идёшь следом - думаешь, я не вижу? Ладно,
надо сделать вид, что я его не замечаю, и идти, идти... а
потом как по-бе-жать! Вот. И спрятаться. И пусть теперь ищет
на здоровье. И вообще, дядя, ночью люди должны спать, а не
шляться чёрт-те где бог знает с кем, понятно? Из таких вот
дядек и вырастают потом отвратительные мальчишки, которые
ножки ставят и отбирают мяч - всё им должно принадлежать, а
то, что с другими играть надо, им и в голову никогда не
придёт. Я не игрушка, а девочка, различать надо!

А вот ещё два дядьки, коробки тащат, сигнализация верещит за
углом.

А вот улыбающаяся девушка в чёрных очках по улице бежит.
Приключений девушка ищет, ночью бегает по улицам в чёрных
очках, понятно - с головой девушка не дружит, романтическая
натура... и ещё знаю одну, видела - в белом длинном платье до
пят ходит.

И - конечно я не хожу по широким улицам в центре города, но
много раз видела этих парней в машинах с оглушающей музыкой...
Те, кто не спит ночью - все не в своём уме, все самих себя
терпеть не могут. Вот почему мне пришлось пообещать родителям,
что буду делать это только иногда, не больше одного раза в
неделю. Просто родители у меня тоже ненормальные - потому и
разрешили. Не судите их слишком строго - родители ведь тоже
люди. Им тоже иногда нужно побыть одним.


2.
Никогда никого не любила. Мир и так заполнен любовью, незачем
любить ещё. Дети в школе, насколько бы мы ни были близки с
ними, никогда не спрашивали меня, что такое любовь, им это
было просто-напросто неинтересно. Терпеть это слово не могу,
оно чаще встречается в книгах, чем другое слово - на заборах.
Как воздух, которым дышишь, как вода, которую пьёшь, - просто
задержи дыхание и пиши это слово на доске, задыхаясь в мелу,
пиши пока можешь, как негатив царапают иглой, - и сквозь него
пробивается солнечный свет.

Фотоаппарат готов. Теперь надо поставить Беатрис перед доской
и заставить писать это слово до тех пор, пока доска не
покроется мелом вся целиком, пока это слово, наконец, не
появится по-настоящему, пока я не пойму, наконец, что оно на
самом деле означает...

- Что это, что ты написала?!

- А что, разве не этого ты хотел? Или тебе мало - хочешь,
напишу ещё?

- Да, хочу. Возьми тряпку, сотри и напиши снова. Снова и снова
- будем пытаться до тех пор, пока у тебя не получится! Давай!
- так её и надо сфотографировать - взбешённую, в коротком
летнем платьице, с мелком в руке - у доски, на которой
крупными печатными буквами выведено: "КАНИКУЛЫ".


3.
"Лето мы провели у бабушки в деревне. Мы часто ходили купаться
на речку, много плавали и загорали. Папа много фотографировал
нас с мамой и меня одного, речку и горы. Ночью мы спали. А
потом мы вернулись домой в город, и наступила осень. Я пошёл в
школу, а мама с папой - на работу.

Ещё летом к нам приезжал дядя Денис со своей женой Таней, и мы
с папой водили их по злачным местам. Они спали на балконе,
потому что дядя Денис много курит и не спит по ночам, и чтобы
меня не разбудить.

Мама говорит, что на следующий год мы тоже поедем к ним и тоже
будем спать на балконе, но это будет только летом, потому что
в остальное время спать на балконе холодно."


4.
Женщина сидела за рулём тёмно-синей автомашины, рядом с нею на
соседнем сиденье сидел ребёнок. Они выехали слишком поздно, и
теперь опаздывали, машина неслась по широкой улице, превышая
разрешённую скорость.

Какой-то человек попытался быстро пересечь улицу прямо перед
ними, и женщина не успела затормозить. Когда она и ребёнок
вышли из машины и подошли к человеку, тот был уже мёртв. Вот
текст записки, найденной у него в кармане:

"Было нелепо умирать в твой день рожденья. Но та глупая и
смешная жизнь, что я вёл, не могла окончиться ничем, кроме как
такой же смешной и глупой смертью. Я не жалею об этом - каждым
днём, каждым мгновением своей жизни я насладился сполна, много
любил и - гораздо больше - был любим.

Ты скоро возненавидишь меня, это не будет неожиданностью -
мать всё время будет рассказывать обо мне, о том, каким я
был... а тебе только семь лет, ты скоро забудешь меня, и
будешь смотреть на маму как на сумасшедшую. Если эта записка
когда-нибудь попадёт к тебе в руки, пожалуйста, передай маме
мои слова: я люблю вас и хочу, чтобы вы забыли меня - потому
что сам я забуду вас очень скоро.

Ещё: никогда не заставляй себя делать что-нибудь, если этого
не хочешь - не смотри, не читай, не иди... но если
почувствуешь страх, то всегда, слышишь меня, ВСЕГДА иди
наперекор ему - потому что сам он никогда не уйдёт.

Что ещё, какую глупость ещё сказать? То, что только что-то
сделанное для других имеет значение? Или то, что весь мир
пропитан любовью словно бензином? Мне больше нечего сказать
тебе, и я говорю: до свидания".

Кроме этой записки ничего, указывающего на личность мужчины, в
его карманах обнаружено не было. Коротко стриженный,
светловолосый, глаза голубые, без особых примет. Был одет:
голубые джинсы, светло-коричневая замшевая куртка, чёрный
свитер. На вид - лет тридцать пять-сорок...

На то, чтобы дождаться полицию и ответить на все интересующие
её вопросы ушло около часа, так что когда Беатрис с Полем
всё-таки добрались до кладбища, там было пусто - всё было уже
кончено и все разошлись.

Белое небо. Зелень кладбищенских деревьев отражается в
полировке автомобиля и, синяя с той стороны, раскачивается.
Они выходят из него и ложатся на зелёную траву - лицом к небу,
взявшись за руки.


5.
Такие печальные глаза могут быть только у собаки, целый день
просидевшей в одиночку взаперти в квартире в центре
мегаполиса. Соседи-арабы часто жалуются хозяйке, что я вою по
ночам. Как они могут слышать это - постоянно включают свою
невыносимую музыку на полную мощность, орут друг на друга,
бьют посуду в маленьком душном пространстве, отрезанном тёплым
светом от остального чуждого им огромного города - сходят с
ума, бесятся как звери в клетке.

Где его носит, не знаю. Лежит где-нибудь с ножом в животе,
курит, смотрит на звёзды... идиот! Кричи! Зови на помощь,
ползи туда, где люди, ползи из последних сил, не тормози,
делай хоть что-нибудь! Нет, всегда одна и та же история -
уставится в одну точку, замрёт и не шевелится, всё равно, что
мёртвый. Поль - так его зовут, моего хозяина...

Когда уже стемнело, пришла его девушка - и очень удивилась,
обнаружив меня. Похоже, Поль ни словом не обмолвился ей обо
мне. А мне-то все уши о ней прожужжал!

- Вы давно знакомы?

- Мы знаем друг друга с рождения, уже почти семь лет...

- ?

- Со дня моего рождения, а не его...

- ??

- Меня подарили ему на день рождения!

- ?!?!.. - она долго не хотела поверить тому, что я только
похож на человека; что цивилизация не только может превратить
человека в животное (вопли из-за стены), но так же и животное
- в человека. В конце концов, когда я встал на четвереньки и
залаял, она всё же сказала, что верит мне. И засмеялась - мало
ли в большом городе психов! Умная девушка. Но...

- Вам должно быть жутко одиноко.

- Что вы, вовсе нет - ведь у меня есть Поль! Хозяин - что ещё
нужно собаке?

- А как же личная жизнь?

- Не слишком ли откровенный вопрос для первого знакомства?.. Я
понимаю, конечно - собачий род не отличался избытком такта...
спаривание в общественных местах на глазах у всех, поедание
испражнений... Однако слишком мало, видимо, осталось во мне от
собаки...

- Извините...

- Просто отказываюсь отвечать на этот вопрос.

Разговор после этого застопорился. Она взяла с полки какую-то
книгу, я пошёл в соседнюю комнату спать. Когда я проснулся,
они с Полем уже ушли - совсем недавно, судя по неубранной
постели в спальне и ещё горячей воде в чайнике на кухне...

Выйти, запереть за собой дверь и выбросить ключ. Новая жизнь -
без хозяина, без дома. Грустно было это признавать, но именно
они были в числе тех немногих вещей, что всё ещё связывали
меня с моим собачьим прошлым.

Я - в толпе, я одинок, любой, каждый, люблю вас всех,
исходящих лаем каждый на своём поводке, - и эта любовь готова
разорвать меня на части, уничтожить меня...

Ну а всё-таки, как она, эта моя личная жизнь, а?

Отказываюсь говорить, просто не понимаю вопроса - по-моему,
всё ясно и так, без слов... и на этом рассказ "Поцелуй"
заканчивается.
к о н е ц .



АРХИТЕКТУРА
Мало что осталось от прекрасного собора семнадцатого века в
центре города. Но и то что осталось, успели обнести новенькой
металлической оградой. Тело пьяницы лежит в центре, словно
элемент какого-то неизвестного ритуала. Давно умершее всё ещё
выдают за живое. Он появился там однажды утром, и с тех пор я
не видел, чтобы это место пустовало. Неизвестно, где и как он
достаёт выпивку. Может быть, она спускается к нему с неба. И
каждый раз его зовут обратно. Рано или поздно он исчезнет, и я
больше не увижу его. Настойчивости, упорства - вот чего не
хватает каждому из нас. Все мы рухнем однажды, как этот собор.
Впрочем, всего вероятней, для спящего пьяницы его стены такие
же прочные, какими и были два столетия назад. Ему снится
полуночный стук в огромные дубовые двери. Кто-то стучит, ну и
пусть. Если он встанет и пойдёт открывать, он проснётся.



КОГДА ТЫ ВЕРНЁШЬСЯ
...Это будет прекрасный рассказ - короткий, не длиннее одного
земного удара, когда земля, не замахиваясь, бьёт снизу резко
изо всех сил - рассчитывая, что и одного удара должно хватить,
ты запомнишь и больше никогда не станешь так делать. Ломая
кости, пробивая позвоночником дыру в черепе: "запомни - больше
никогда - не играй с землёй".

Это будет рассказ о парне и девушке, карабкающихся вверх по
крану в портовом доке: близится рассвет, гулкий стук подошв, и
потные руки соскальзывают с покрытых ржавой краской поручней.
У парня кружится голова, они - уже выше линии горизонта;
солнце ещё скрыто от глаз, но уже отражается в небе. Он
чувствует тошноту и слабость.

Девушка торопит его снизу: чем выше они поднимаются, тем
больше её возбуждение, оно просыпается, потягивается, оно
открывает глаза в каждой клеточке её тела. Ещё немного, и она
закричит, закричит - когда он бессильно повиснет на руках,
почти потеряв сознание, и она обхватит его своим телом снизу,
сотрясаясь от оргазма... Да, это будет прекрасный рассказ:
крики чаек, этот вопль страсти и рёв баржи, входящей в порт.
Рассвет.