"Мы настолько вместе, что нас отдельно уже нет"..
1. Город-Симулякр
«Вообразите, что вы в джунглях и внезапно перед вами возникает пирамида из стекла. У вас есть все основания принять это за мираж, галлюцинацию, ЛСД-видение. Или решить, что это ворота в мир зеркал либо же театральные декорации. Вы это видите и вы этому не верите. Следовательно, вы можете быть уверены – вы в Городе-Симулякре.» Так писали Андерс Харм и Тармо Маисте в статье, посвященной концептуальному развитию эстонской городской среды в 1990-х. Текст был опубликован в каталоге к эстонской экспозиции “Simulacrum City” на международной архитектурной выставке во время Bенецианского биеннале 2000-го года. Эстонии действительно было что там выставить, потому что по пропорциональным темпам строительства Таллинн можно сравнить (как это и делают эстонские авторы) с заполненным подъемными кранами и стройплощадками Берлином.
Как же выглядят новостройки? Это прежде всего изобилие плоского стекла и пластика, это эстетика стеклянных небоскребов, лихорадочно рвущихся в небо. Это город-имидж, город-видимость, недаром нынешний вид Таллинна, когда вы приближаетесь к нему с моря, так напоминает Манхэттен, одну из безусловных иделогических моделей «молодого капитализма». Другой автор каталога британский архитектор Харри Каррингтон пишет о том, что Город-Симулякр – это город, который не просто копирует, ассимилирует или переделывает (извлекая из этого уроки) чужой опыт и его модели, это город, который результативно имитирует. Неомодернистcкая архитектура мегаполиса (с населением всего в 400 000 человек) призвана свидетельствовать об универсальной принадлежности к миру «развитых, богатых, преуспевающих». Она не учитывает собственную историю и собственный менталитет, она вводит в контекст мирового рынка и оставляет человека, обитателя, наблюдателя в этом контексте. Но желает ли этот потенциальный горожанин существовать в городе, где новостройки напоминают ему лишь об одном – об агрессивном и стремительном развитии капитализма в окружающем его пространстве?С одной стороны, авторы каталога приводят данные статистических исследований, из которых следует, что ценности эстонского общества наиболее близки именно к американской мечте о преуспевании. С другой стороны, они постоянно подчеркивают принципиальную невозможность сведения описаний достаточно хаотичной социальной среды к целостной картине. Безусловно одно: несмотря на социальные перемены, современная эстонская городская архитектура по-прежнему преимущественно идеологична, она по-прежнему имеет достаточно поверхностное отношение к социальной этике. Она несет message, в котором как и прежде нет ни самоиронии, ни какой-либо вообще эмоциональной рефлексии. Смысл сообщения крайне прост: «Как важно быть первым». Раньше же это было что-то наподобие: «Мы настолько вместе, что нас (отдельно) уже нет.»
2. Пропустите нас к реке.
Пирамиды из плоского стекла растут на наших глазах и в Риге, единственное, в чем они уступают – в масштабе. При этом в чем нельзя отказать новому облику Таллинна – так это в архитектурном выражении динамики и мощи эпохи первоначального накопления капитала. У посетителя эстонской столицы это довление стекла и металла вызывает некий приятный холодок в области позвоночника, который можно свести к такой примитивной оценке, как «ух ты!». Рига – дело другое, здесь у нас возводят свои симулякры, олицетворением которых уже успел стать Дом Черноголовых и комплекс Ратушной площади.
Думаю, многие рижане помнят ощущение открывшегося горизонта, которое возникло после снесения нескольких блоков здания Политехнического института. Впервые у горожан появился вид на реку (до этого, выныривая из узких улочек Старого города, они сразу упирались в шоссе на набережной и лишь за рядами несущихся автомашин и грузовиков видели Даугаву). Все это пространство теперь плотно застраивается домами, либо внешне копирующими первоначальные постройки разрушенной в 1941-м площади (которые, в свою очередь, были функциональными копиями зданий немецких средневековых городов), либо достаточно безликими кирпичными зданиями с элементами, имитирующими архитектуру XIX века. Кажется, что мы живем в мире, где нет представления об оригинальности. Что же мы копируем в этот раз? Похоже – отнюдь не Манхэттен, а бюргерский дух купеческого города, дух украшенной финтифлюшками грузной «основательности».
Но из этих мест приходят и забавные новости. Рассказывают, что у вновь возведенной копии статуи рыцаря Роланда на новой Ратушной площади полюбили собираться рижские панки. Я честно говоря, этого не замечал, но если это так – появился неплохой шанс хоть как-то оживить прилизанные постройки.
Почему? Потому, что в современных городах именно маргинальные богемные субкультуры оживляют целые городские районы. Сначала там появляются художники и окружающие их артистичные бездельники, потом там открываются кафе и галереи, затем там начинает селиться богатая «прогрессивная» публика. Это, конечно, модель Парижа-Лондона-Нью-Йорка. Возможно, нам до нее далеко. Но некие странноватые оазисы жизни и вполне двусмысленные маргинальные фигуры вызывают больший эмоциональный отклик, чем унылые в своей регипсовой перфектности постройки или клубные заведения, где даже хорошая музыка порой не в состоянии уравновесить ощущение «передозировки дизайна».
3. Негероические герои
Одной из неких туманных личностей, ничего вроде не решающих кардинально в окружающем их пейзаже, но в то же время придающих ему характер, стал для меня в свое время таллиннский «религиовед» (так он себя называет) Юрий Мочилин. Человек с ватными манерами и массой удостоверений и корочек, свидетельствующих о том, что он представляет какие-то невероятно могущественные всемирные организации, чаще всего религиозного или мистического характера. Про Юрия существует множество историй. Например, такая (к делу она как бы не относится, но образ создает, по-моему, сочный). Однажды Юрию отец моего друга – настоящий осетин с пышными седыми усами – подарил отличное английское пальто и как бы в шутку сказал: "С тебя барашек!" Юрий надел пальто, надвинул на лоб свою зимнюю шапку полицейского образца, сел в электричку и поехал в сторону сельских окрестностей Таллинна, в район одиноких грустных ферм. Дело было ночью. Выйдя на перрон, он включил свой фонарик и с фонариком погрузился во тьму. Религиовед уже приближался к одной из ферм, когда встревоженный фермер выскочил из дома с ружьем в руках, готовый защищать свою немногочисленную собственность. Юрий достал одно из своих огромных красных удостоверений и вытянул его высоко вверх, другой рукой удерживая фонарик в направлении фермера и его ружья. Своим вкрадчивым голосом он сказал: "Э-э, нет ли у вас барашка? Мне он нужен в ритуальных целях". Фермер ответил: "Нет у меня никакого барашка. Вернее, есть три, но все больны. Поищите где-нибудь еще". И Юрий ушел в ночь и долго бродил с фонариком, спрашивая барашка в ритуальных целях. Но все барашки оказались нездоровы, и с этим известием он и вернулся к отцу моего приятеля.
История – реальная, персонаж – как будто не очень. Я не знал и не знаю, где и как он живет, чем он питается, где покупает продукты. Для меня это был чистый дух города – некий домовой, разглядывающий под странного устройства микроскопом мир пядь за пядью. Время от времени он выступает в каких-то программах на ТВ или радио, причем по самым разным темам: от борьбы с темными силами до культурного значения певицы Анне Вески. Но оказалось, что «религиовед» способен и на экономическую активность. В прошлом году престижный эстонский деловой еженедельник назвал его имя в числе людей, в проекты которого никогда не стоит вкладывать деньги. Значит «религиовед» действует и обращается не только к фермерам, но и к банкирам с вопросом: «Э-э, нет ли у вас миллионна крон? Мне они нужны в ритуальных целях». А банкирам невдомек сказать, что у них есть три, но все они больны. Больше я ничего о Юрие не слышал.
Я вспоминал о нем совсем недавно, когда в Риге оказался в частном клубе Ральфа и Инты «Эротика и искусство». Приятель-поэт, разрисованный геометрическими фигурами, читал там стихи, в сопровождении страстного танца двух танцоров, после представления появившихся в очень идущих им женских платьях. На стенах висели любительские картины, изображавшие красавиц с феноменальной грудью в позах, знаменующих мистику страсти. С Ральфом меня не познакомили, а радушная Инта, полная блондинка с короткой стрижкой, сама гостеприимно приветствовала нас при входе. Звучало евро-диско 80-х, за столиками заседало крайне разношерстное общество. Представление началось, поэт громко читал свои тексты, на нем была простыня, свернутая в виде набедренной повязки. Публика внимала, были фотографы и один видеооператор. Потом все кончилось и Инта поднялась и сказала: «А сейчас будут танцы». И почти все, кто был в клубе – бородатые мужчины в свитерах и галифе и сексапильные девушки в брючных костюмах – встали, выстроились в круг и стали делать перверсивно «зажигательные» движения в ритме диско.
Прекрасно ли это? Не очень. Скорее – честно. Есть такие люди и есть такие места. Которые, кстати, очень толерантно относятся к незнакомцам, новым идеям и неизвестным вещам. Может быть, чего-то они не понимают, но не стесняются об этом сказать и по крайней мере не говорят сразу «Нет». Они вносят некоторую двусмысленность, превращающуюся в жирный знак вопроса в наших привычных повседневных схемах. И встретив Юрия Мочилина в каком-нибудь таллиннском здании из плоского стекла в металлических рамках, я увижу, как одним своим видом он разносит на куски эту прагматичную конструкцию окружающего пространства, словно рассерженная красотка Дариа Харлен у Антониони в «Забриски-Пойнт». И заглянув в подвал (а именно в подвале одного из рижских дворов располгается их клуб) Ральфа и Инты, я буду думать о том, что на самом деле это заведение, а не только бюро «Рига 800», вполне могло бы разместиться в возведенном заново Доме Черноголовых. Потому что в городе живут не идеи и не цифры, в городе живут люди, очень разные. И они имеют право на то, чтобы город репрезентировал их надобности и их сущности в своем пространстве. Город – это не тесный воротничок под обязательный деловой галстук или по крайней мере – не только это.
www.orbita.lv