1.Доносившаяся до меня мелодия сначала как бы поднималась вверх по
лестнице, а потом, после короткого топтания на месте, отчаянно кидалась в
лестничный пролет - и тогда заметны становились короткие мгновения тишины
между звуками. Но пальцы пианиста ловили мелодию, опять ставили на
ступени, и все повторялось, только пролетом ниже. Место, где это
происходило, очень напоминало лестницу дома номер восемь по Тверскому
бульвару, только во сне эта лестница уходила вверх и вниз, насколько
хватало глаз, и, видимо, была бесконечной. Я понял вдруг, что у любой
мелодии есть свой точный смысл. Эта, в частности, демонстрировала
метафизическую невозможность самоубийства - не его греховность, а именно
невозможность. И еще мне представилось, что все мы - всего лишь звуки,
летящие из под пальцев неведомого пианиста, просто короткие терции,
плавные сексты и диссонирующие септимы в грандиозной симфонии, которую
никому из нас не дано услышать целиком. Эта мысль вызвала во мне глубокую
печаль, и с этой печалью в сердце я и вынырнул из свинцовых туч сна.

2. Вокруг толпилась ребятня - некоторые были с санками, другие с
коньками, - и я машинально подумал, что пока идиоты взрослые заняты
переустройством выдуманного ими мира, дети продолжают жить в реальности:
среди снежных гор и солнечного света, на черных зеркалах замерзших
водоемов и в мистической тишине заснеженных ночных дворов. И хоть эти дети
тоже были заражены бациллой обрушившегося на Россию безумия - это было
ясно по взглядам, которые они бросали на сверкающую шашку Чапаева и мой
маузер, - все же в их чистых глазах еще сияла память о чем-то уже давно
забытом мной; быть может, это было неосознанное воспоминание о великом
источнике всего существующего, от которого они, углубляясь в позорную
пустыню жизни, не успели еще отойти слишком далеко.