Ну вот, дело сделано, детей моих поставили на лыжи. Точнее, не на лыжи, а на борды. Если б не эта занятная командировка в Красную Поляну ради соревнования, которое так и не состоялось, мне вряд ли выпала бы такая удача.
А дети встали, как влитые. Особенно Степа. Каких-то два часа - и все, и полетел по склону, лихо лавируя и разворачиваясь, с улыбкой от уха до уха. Серьезно упал только один раз, впечатавшись физиономией в укатанный сугробий бок. Там так и остался увековеченный Степин анфас – нос, лоб, подбородок. Мы специально смотреть ходили.
Максик тоже научился скользить и разворачиваться на пологих площадках. Я побоялась нагружать его больше часа, мало ли, не выдержит… Куда там, выдержал, еще и скулил потом, что недокатался. А вечером уделал в боулинг троих взрослых. Удивительное дело: он хватает этот шар (почти треть собственного веса), кряхтя и переваливаясь, как пингвиненок, дотаскивает до дорожки, там бросает, совершенно непотребно бросает у собственного подножия … и выбивает страйк. Потом полустрайк. И еще. И еще. И так весь вечер.
…А я–то чо. Я ничо. Я хотела тоже как-то не подкачать, на талантливом сыновьем фоне, и добросовестно обучалась лыжьбе целый час, порой катилась, чаще падала, раскидывая по склону лыжи и остатки мозгов.
Меня изящно огибали ловкие лыжники и отважные бордеры, а я приветливо махала им палкой и думала, что мою конструкцию тоже можно было бы пользовать в горнолыжном режиме… вот только, может быть переустановить ноги? Потом решила все списать на туман. Никогда в жизни я не видела такого тумана! Соревнования по фри-райдингу отменили именно из-за плохой видимости. Воздух превратился во взвешенный молочный кисель. Белое марево ползет сверху и стелется по склону, и невесть откуда выныривают все новые и новые люди, летят со свистом вниз, и на ходу матерятся... Красота!
Потом я разведала новый вид счастья.
Последовательность такая. Надо докататься из последних сил (как мало оказывается в человеке последних сил!) до конечной точки отведенного времени. Инструктор пожмет тебе руку и скажет: «Ну… э-э-э… я думаю, что …э-э-э… все-таки получится. Когда-нибудь». И ты, просияв ему благодарной улыбкой чайника, отстегнешь лыжи, и погребешь, приволакивая многопудовые ботинки, искать своего сына. А потом, взвалив на себя его и свою амуницию, поползешь дальше… не падать… еще немного, еще чуть-чуть, вот уже видно заветное место, где люди сидят в пластиковых стульчиках и пьют глинтвейн. И тут можно торжественно воткнуть в сугроб всю великую горнолыжную дребедень, выдохнуть и оглядеться.
...И вот ты стоишь, обалдевший, страшно гордый собой, умиленно смотришь на своего румяного ребенка-снеговика, который умчал лепить снежную бабу… смотришь на проступающие сквозь туман дьявольски красивые горы, потом зажмуриваешься… и вспоминаешь: а у тебя же во внутреннем карманчике сигареты! И достаешь одну, негнущимися красными пальцами, прикуриваешь с пятидесятого раза, и, с наслаждением затянувшись, понимаешь: детка, счастье – вот оно! А совсем не то, что ты себе думала раньше.