Кистендей.

Мама, женщина совершенно городская, оказалась с ребёнком и мужем-судьёй в условиях сельской жизни. Водяная колонка на дальнем конце улицы, рядом со станцией. Так называемая, русская печь со специальными, круглыми чугунками и ухватами. Топить нужно дровами или углем. Огород. Всё не сразу, но нужно было осваивать. И она осваивала.

Кто не любит чисто вымытые деревянные полы? Мама их мыла через день. Сначала мокрой тряпкой, потом тёрла проволочной тёркой, а затем протирала отжатой тряпкой вдоль половиц. Я рвался на чистый пол, но мама не пускала пока не высохнет. Зато когда пускала!…

Вода. Одной из первых покупок в сельмаге было коромысло, новое, раскрашенное, оно очень нравилось мне – ползунку.

Мама боялась что не сможет управляться с коромыслом. Не так то просто подхватить крючком одно ведро, перегнувшись, зацепить другое, распрямиться и двигаться, перенося боль с плеча на плечо и стараясь не расплескать воду. Здесь нужна сноровка. А если под ногами ковыляет годовалый “помошник”?

Помню многое так, как-будто принимал активне участие в родительских проблемах и дебатах. Наверное, ещё не говорил, но понимал всё, что видел и слышал.

Посёлок был довольно убогий. Где-то в самой глубине детского сознания я это видел и понимал, хотя моя растущая жизнь и прирождённая способность извлекать из всего маленькое удовольствие доставляли мне много радости. Может быть, это сознание как-то передавалось от мамы?

Внутри подворья земля покрыта соломой. Снаружи при любом дожде непролазная грязь. Летом, когда сухо, дорога и чахлая трава покрыты пылью. Зимой снег.

Главными зданиями в Кистендее были суд и железнодорожная станция. Ещё имелась пара довольно замшелых производств. Например какой-то лесопильный комбинат, в который мама устроилась экономистом, когда мне исполнился год или полтора.

Устройство на работу было связано также с долгими семейными спорами. Несмотря на своё огромное терпение, мама не могла больше сидеть в доме с ребёнком.
Нужно представить изолированность судейской жены и однообразие сельской жизни.

Первые её рабочие дни я сидел дома один и мне это очень нравилось. Однажды, я, двухлетний, ушёл из дома и добрался до маминой работы. \
Знал, что нельзя и, что будут ругать, но хотелось им доказать, что сделать это могу. Наверно, это было несложно. Улиц всего-то - раз-два...

После, пару раз отец брал меня на день в суд, где время проходило в общении с секретаршей, рисовании и увлекательном состязании с чёрным, судейским, коленкоровым диваном, забраться на который было большой победой, из-за его высоты, и который имел особенный, свой запах.

В суде и на маминой работе всегда был жёсткий, противный, прокуренный запах.
В те времена служба для меня ассоциировалась с прокуренностью. Родитель мой бросил курить только, когда ему было сорок лет, а мне десять, но сделал это твёрдо.

Долго водить меня в суд было нельзя. Появились разные нянечки. Их я совсем не помню.

Кого помно, так это животных. Любовь к животным жила во мне всегда, но особенно, конечно, в детстве.

Отец всё же был судьёй. По тогдашним народным представлениям начальником. На всякий случай с судьёй предпочитали дружить. Мало ли что.

Дружить с отцом было трудно. Уж больно он какой-то интеллигентный чужак. Но всучить подарочек, приехав из далёкого села старались. В основном такими подарками являлись детёныши домашних животных. Количество животных, разрешённых для частного содержания было ограниченно, а они постоянно рождались. Ну и нарушения в этом деле были у многих.

Первая, кого я помню, была Зинка.
Зинка, хорошенькая, чёрная двух- или трёх-недельная козочка, которую отцу почти насильно вручил кто-то из посетителей суда. Когда папа принёс её домой, то мама очень растерялась. Они не знали, что делать с парнокопытным дитёнышем, чем кормить и как обращаться. Отец пообещал маме, что договорится на работе, и кому-нибудь её отдаст.

Я же, двухлетний, сразу влюбился в Зинку. Она , вправду, была очень хорошенькая. И ещё, детским чутьём я понимал, что Зинкин козлиный возраст соответствует моему человеческому. Размеры и строение её были вполне детские, мне по стать. Мы могли бы с ней прекрасно играть и понимать друг друга.

От избытка чувств, я подбежал к козочке и обнял её. Зинка издала очаровательное ме-е-е, закрутила юрким хвостиком, ловким козлиным движением высвободилась из моих обьятий, отскочила назад и с разбегу больно врезала мне под ребро двумя твёрдыми бугорками на маленькой, чёрной головке. Я свалился и заплакал.

Это было первое знакомство с женским упрямством и коварством.

Те несколько дней, что отец пристраивал козочку кому-то из семейных и хозяйственных сотрудников, она жила внутри дома. Наверное, была зима.

Её поили молоком, а я не прекращал безнадёжные попытки сблизится с предметом любви.
Нужно сказать, что козлиные рожки росли очень быстро и с каждым днём отвергание моих ухаживаний приобретало характер всё более болезненный.

И всё равно, когда Зинку забрали, я очень переживал, даже плакал, тоскуя о своей неразделённой любви.

(Продолжение следует)