Пожар.

Отец, и правда, очень скоро полысел, но всю жизнь сохранял на голове несколько последних длинных волосков.

Когда в сорокопятилетнем возрасте, почти случайно, нам выпал лотерейный билет на выезд в Америку, понадобилось заполнять подробнейшие анкеты, кто и от кого родился, в каком возрасте умер и женился. Папы не было в живых почти пятнадцать лет. Вот тут-то я и узнал, что родители мои поженились уже после моего рождения.
Признаюсь, этот факт не вызвал у меня слишком сильных эмоций, но мама страшно стеснялась, и, конечно, я с ней это никогда не обсуждал. Да она бы и не поддалась на обсуждение.

Думаю, что в, так называемом, гражданском браке родители всё же жили.
Ибо, когда я родился в холодном январском Саратове, отец уже работал районным судьёй в посёлке Кистендей Ртищевского судебного округа Саратовской Области. Телеграмму о моём рождении ему принесли прямо во время судебного заседания.

Дело в том, что во время суда существуют процессуальные ограничения на передачу судье любых записок и сведений. Это может быть воспринято, как давление на судью. Для наблюдения за справедливостью судопроизводства в зале находились судебные заседатели. Судья обязан был показать им любую бумажку, которую ему передавали во время суда. Так он и сделал.

Из роддома меня забирали тётя Элла с мужем Толей. Я был почти недоношенный, где-то на два восемьсот.

Через пару дней после роддома, мама ещё находилась в постели, не было электричества. Так случилось, что на кровать, где она со мной лежала, опрокинулась керосиновая лампа. Загорелось одеяло, залитое керосином.

Тётя Элла, после некоторой борьбы, сумела пожар погасить.

Мне кажется, что я это помню. Хотя, поскольку эту историю рассказывали и мама, и Элла, я мог бы всё нафантазировать. Но помню. И запах керосина, и жар огня, и крики женщин. Да и к лампам керосиновым у меня, почему-то, любовь с младенчества.

Вообще, много, что помню из самого прераннего детства. Особенно запахи и свет.
Трамвайные звонки с ленинской улицы, запахи и звуки железной дороги, запахи сельского двора.

Когда было мне полгода, отец забрал нас с мамой в Кистендей. Там для судьи имелся специальный домик, через дорогу от кирпичного здания суда. Домик был маленький, но настоящий сельский, с хлевом, сараем и погребом, куда можно было спускаться как из дома, так и из сарая.

В нём и прошли самые длинные четыре года моей жизни.

(Продолжение следует)