Вчера вечером сообщили, что умерла Изабелла.
А я буквально за несколько минут до этого звонка думал, что нужно бы мне ей позвонить. И вчера думал, но не звонил. Давно не звонил, бултыхаясь в своих проблемах и дневниках. И уже не позвоню.
У неё голос был такой неповторимый, с хрипотцой. Но главное, конечно, не голос.

Мы познакомились лет семь назад на озере Silver Lake, куда, по случаю чудесного летнего дня, нас пригласили друзья Серёжа и Оля.
С первого слова знакомства я почуствовал безграничную духовную близость с Изабеллой и Славой, её мужем. Это был тот редкий случай, когда доверие к людям незамутнено даже ничтожной паутинкой взаимных притязаний. Изабелла идеально обладала той интеллигентной, доброй честностью и открытостью, даже перед самой собой, которую я более всего ценю. Никакой задней мысли. Никакой двойной морали. Безудержная смелость.
Слава с его неподражаемой мягкой мудростью. Но Изабелла… Этот голос, сквозь который прорывается темперамент.
Помню, когда мы ехали с озера домой, мы всё говорили о том, какие они чудесные и как хорошо было бы с ними подружиться. Они всего на годик-два моложе, у них сын в Нью-Йорке по возрасту почти, как наша дочь, а младшая дочка Леночка ровестница нашего Лёни. А я твердил, как мне нравится Изабелла.
Мы дружили, но не так близко и часто, как этого хотелось бы мне. Всё же разные города, хотя на машине всего час ехать.
Несколько раз они приглашали нас на концерты бардов из России, которые устраивали у себя дома Боря и Мара. Встречались на днях рождения, на том же озере, пару раз мы у них были, пару раз они у нас. Мало.
Когда пять лет назад я искал работу, в связи с развалом моей компании, Изабелла мне по настоящему здорово помогала. То же самое было и нынешним летом. Причём она делала это по своей инициативе, потому, что это была Изабелла. Всякий раз, когда я знал, что предстоит встреча с ней, я ждал этого с нетерпением. Как свежего воздуха надышаться.
В начале 2001 года я вдруг почти фатально заболел, и меня с американской решительностью и скоростью выпотрошили, словно свежевыловленную рыбу. Распостранились слухи о моей скорой, обязательной смерти.
Изабелла и Слава были среди немногих, кто непременно захотел повидаться со мной. Как я понимал, на всякий случай, может проститься.
Они приехали где-то в мае. Я спустился с 3-го этажа, весь обвешенный трубками, резиновыми грушами, с треногой, на которой висел бурдюк с питанием, поступающим непосредственно в живот.
Мы сидели и беседовали. Вот тогда Изабелла и сказала, что у неё тоже что-то болит в груди. Они даже один раз скорую помощь вызывали, но врачи ничего не находят.
А в сентябре ей срочно сделали операцию, обнаружили уже неоперабельный рак, поразивший лёгкие и отпустили.
Мы встречались после этого несколько раз. Так же на празднованиях. Один раз были на её дне рождения в кафе. Потом все ходили в парк, где цвели тысячи георгинов, и студенты на природной сцене делали странное завораживающее представление, которое непонятно к какому жанру отнести.
Изабелла никогда не жаловалась. Она ничего не скрывала и не жалась. С ней всегда было легко. Тоненькая, сильная, честная, она, как могла, боролась за жизнь. Нашла место около Нью-Джерси, в горах, где учили методам нетрадиционной медицины, соблюдала специальную, сложную диету, наслаждалась тем, чем могла. Казалось, что она уже прочти победила. Меня приглашала присоединиться. Мы уже почти были готовы ехать с ней вместе в горы, но тут у нас родился второй внук, потом я потерял работу…
И вот её нет. А я, как огурец. Даже здоровее, чем был. Судьба.
Завтра в 2 часа похороны.
Когда умирает человек, выпадает камушек из мозаики, в которую оправлена наша душа, из мозаики по которой мы себя распознаём и выверяем. Остаётся дырка.
Я не смогу никем заменить твоё место в моей мозаике, Изабелла. Я буду помнить тебя пока живу. И мне будет тебя не хватать. Прости, что мы так редко виделись.