(Продолжение от 15 Июля 2004)

Подсобное хозяйство занимало немалую территорию, но как оказалось, на ночь там никто не оставался. Ворота запирались, все работники уезжали или уходили по домам, Аткарск-то близко. Дойные коровы заперты в стойлах, недойные - в дальнем загоне, удочерённые мной телята - в своём открытом загоне, около правления, на столбе горит тусклая крохотная лампочка, там же рядом – туалет а я добираюсь в другой, дальний конец хозяйства, где ждёт домик для гостей.

А ноги не идут. Устал. Столько машин нагрузил, столько телят перегладил.

Добрался. В домике было даже намного темнее, чем в желудке у очень загорелого человека. Нащупал кровать и лёг.

Нужно ли вам говорить, что заснуть в эту ночь я так и не сумел.
Может быть потому, что я боялся проспать подъём в 3-30. Может потому, что перенапрягся на гравии, или слишком возбудился от общения с телятами. А возможно, восторг от предстоящей мне назавтра миссии, к которой я стремился столько лет, а ещё, скорее, всё вместе, гнало сон.
Каждые полчаса я бегал к правлению, под фонарь, проверять время, а между этими забегами лежал в кромешной темноте, как стекло.

Поняв, что не засну, я решил вспомнить и обобщить свой теоретический опыт по выпасу коров.

Первое, что вспомнилось, была Сказка про Белого Бычка - бессмертное творение, кажется, Агнии Барто. Повторив поучительную историю раз пятьдесят, я окончательно разогнал сон и перешёл к Балладе о Королевском Бутерброде Маршака.
Это стихотворение придало основательную надежду, что уж меня, точно, никто не может назвать тираном за скромное желание попасти коров.
Тут я ощутил голод и наощупь съел бутерброд с сыром из привезённых с собою запасов. Часть еды нужно было оставить пастуху на завтрак и ланч.

Последнее, чем я пополнил свои пастушечьи знания, было моё собственное стихотворение Идиллия, приведённое в начале этого рассказа.
Восстановив в памяти это стихотворение, я убедился, что окончательно готов к завтрашнему исполнению несложных и приятных обязанностей.

Осталось только ещё выбрать подходящую книжку из привезённых в рюкзаке. Нужно же чем -то заниматься, поглядывая на коров на протяжении двенадцати часов.

В те времена ношение всюду с собой нескольких книжек, разного назначения, было одним из моих глубоко укоренившихся чудачеств. Для этого я сам сшил себе матерчатую, фиолетовую сумку-кошёлку-мешок, которая постоянно висела в моей руке или на локте.
Наличие книг делало меня неуязвивым для общественного транспорта. В какие бы испытания ни затягивал непутёвый общественный транспорт, у меня всегда было.
Я, одним движением, доставал книгу и в любой, даже самой плодово-ягодной давке, и придавался чтению, если, конечно, игривая людская волна не прижимала ко мне какую-нибудь совсем умопомрачительную фемину. Последнее очень отвлекало от книги.

На этот раз ничего отвлекающего не ожидалось, и я, наощупь, положил в сумку моего любимого Марка Твена «Принц и нищий», которого в то время перечитывал на английском языке для самообразования.

Очередной визит к столбу показал, что время для сна прошло. Пора на работу. Далеко на востоке появилась чуть заметная розоватость.

(Продолжение следует)