На следующий день я вышел играть во двор уже с готовностью постоять за себя и за весь мой народ. Пусть это видят и девочки, в одну из которых я, конечно же, был влюблён.

Как оказалось, одна из двух дворовых девочек, моих ровестниц, более хорошенькая, была еврейкой.
Последний факт вселял в меня надежду, но также, к уже тогдашнему моему внуреннему стыду, как бы несколько снижал её загадочную девчоночью привлекательность, переводя ту же, что и я, категорию отверженных.

Вполне соответствуя отцовским предупреждениям, Толик незамедлил подтвердить репутцию начинающего, прирождённого антисемита.
Видимо, ему понравилась моя вчерашняя растерянная реакция. К тому же, немонгочисленные взрослые, присутствовавшие о дворе, и наблюдавшие эти, не отличающиеся оригинальностью и разнообразием, но громкие подразнивания, как-то молчаливо, глазами и ухмылками, одобряли их.
Сами обзывания и затевались Толиком ради этой аудитории.

Я погнался за ним. Он был поменьше ростом, но более крепкого, коренастого сложения.

Я погнался... и не догнал.

Не догнал не потому, что не мог, или боялся. Мог и не боялся.

Просто, преследуя его, я вдруг понял, что, догнав, не смогу его ударить. Не смогу вот так вот взять и ударить человека, даже, если он меня оскорбил!
Преодолеть в себе это вековое табу я был не в силах.


(Продолжение следует.)