Глава шестая. 

«Ну вот и всё... Фараона не стало». 

(Сериал «Фаворит») 

«Глубокое, недетское отчаяние рвало мне душу, а было мне в ту пору одиннадцать лет». 

(В. Астафьев, «Последний поклон») 

В один дождливый пасмурный вечер Зяма сидел дома и с тоской глядел в маленькое слюдяное окно. Ну где же всё-таки носит его братьев?! 

Братьев не было. И терпения у одессита уже тоже. 

Ибо если чему и не удалось его научить старшему брату, помимо любви к труду, так это выдержке и терпению. 

А ведь выдержка иной раз ой как пригодилась бы! Да вот хотя бы сейчас! 

И даже не «хотя бы», а точно сейчас. Потому что мочи уже никакой не было ждать. 

Так ведь он же небось добрую сотню лет уже ждёт! А как бы и не целую тысячу! 

А к долгожданному, пёс его дери, возвращению среднего брата Зяме начало казаться, что и две тысячи. Поэтому он не выдержал и, едва Лис перешагнул порог, вскочил и заорал: «Ну?!» 

— Салазки гну! — огрызнулся измученный, промокший до нитки и грязный Лис, устало снимая сапоги. — Нет его нигде! И по запаху я не смог ничего найти, ибо все следы, пёс их заешь, дождём смыло! 

— То есть как это? — удивился Зяма. — Вообще никаких следов? 

— А вот так это! Тебе говорят, значит, слушай! Провалился как сквозь землю наш дорогой братец и где его искать теперь — один лешак знает! 

— Ну и где же он тогда? — удивился Зяма. — И что с ним? 

— Знаешь, спроси что полегче, — устало выдохнул брат. — Хотя я и сам хотел бы это знать. 

— А одежду помочь отстирать? — участливо спросил Зяма. 

— Я сам, — отрезал Лис и принялся разоблачаться. 

Выглядел он, конечно, после всех этих поисков не ахти, разом весь блестящий вид утратив. Правда, лицо так и осталось породистым. 

— А шубу тоже небось всю изгваздал? — поинтересовался Зяма. 

Хотя зачем было спрашивать? Ясен пень, если он сам грязнее печной трубы, то и шуба его вряд ли была чище! 

— Нет, знаешь, я её снимал, когда перекидывался! — огрызнулся Лис. 

— Слушай, а тебе не кажется, что после всего случившегося мы стали часто ссориться? Будто не братья вовсе! 

— Не кажется, — отрезал Лис, поворачиваясь к двери. 

— Вейс мир! — возмутился Зяма, от неожиданности перейдя на идиш. — Мы, значит, про всякую дружбу уже позабыли, в доме сплошной разлад, а ему не кажется! 

И тут же Лис передумал уходить и вновь повернулся к брату. 

— Ты спрашивал, где я нахватался своей похабщины, — медленно начал он, в одном исподнем и с одеждой в руках подходя к младшему. — А сам-то где нахватался еврейщины? 

— А ты детдомовского ворона помнишь? — ответил вопросом на вопрос Зяма. — У него как раз дар такой был, что мог любое слово на любой язык переложить. Ну, мне вот на еврейский пару слов переложил, для интереса. 

— А я-то думал, где-то от своих рубинштейновых сородичей набраться успел! 

— Ты давай без оскорблений, — тут же обиделся Зяма. — А то я в ответ твоих русских как начну оскорблять, так не обрадуешься! 

— А ты не забыл, что это русские как раз тебя на ноги поставили? 

— РусскАЯ, — поправил Зяма. — Одна-единственная во всём Доме, у кого сердце было. Остальным-то я, калека, еврей и фейри в одном лице, и на хрен был не нужен! 

Последние слова он выкрикнул с болью в голосе. Ибо действительно, всем остальным народам фейри никогда и даром были не нужны. И никто не пожалел о них, когда все он дружно вымерли в давно забытую уже Зиму. 

Потому что верно говорится среди этих «остальных народов»: «Есть три вида Божьего наказания за прошлые грехи — просто наказание, строгое наказание и рождение в теле фейри». Ну и кому эти жалкие недомерки были нужны? 

Да уж, не дай Бог кому такого «рождения»... Вон его братья скоро уже вырастут (хотя Зверь-то вряд ли, ибо куда уже больше), а он так и останется мальчишкой и при своём росте. И это на всю жизнь. 

И всю жизнь он проведёт среди фейрийских запретов и будет слышать от старшего брат слово «нельзя». Чёрт, да Зверь в его сторону даже дышать лишний раз боялся! 

— Слушай, а ты что, небось думаешь, только тебе одному не повезло? — неожиданно прервал его размышления Лис. 

— И давно это у тебя появился дар читать мысли? — поднял на него удивлённый взгляд Зяма. 

— Да при чём тут дар... У тебя же на лице всё написано. 

— Ну и в чём же ТЕБЕ не повезло, хотелось бы знать? Рост есть, рожа есть, статность есть! 

— И вот именно, что больше-то как раз ничего и нет! Вы-то, волки, хоть хищники, а мы, лисицы, кто? 

— Нашёл хищника. Я вот даже не знаю, кто я вообще, ты-то хоть знаешь. 

— Знаю. Что все вокруг, даже среди своих же зверей, лучше. Медведи и волки сильнее, зайцы быстрее, собаки хотя бы просто лучше драться умеют, куницы более ловкие... 

— Ну и много ты вокруг куниц видишь, что они вдруг в число «своих же зверей вошли»? — удивился Зяма. — Я вот что-то не припомню, чтобы вообще хоть раз их видел. 

— Это ты, а я-то постарше буду. Тех, которые из Сибири на Русь, подальше от сосланных, бежали, видел, доводилось. 

Зяма чуть вздрогнул. Всё-таки не стоило к ночи поминать Сибирь, будь он неладна. 

— Так что видишь, не тебе одному не повезло, — продолжал брат. — Мы вон, лисицы, тоже ничего не умеем, кроме как шубу красиво носить. 

— Почему же, ловчить хорошо умеете, не хуже куниц. И обманывать тоже. 

— Да, но не своих же оборотней-то обманывать! — воскликнул Лис. — Так что оба мы хороши, не тебе одному есть на что роптать. 

Зяма еле заметно качнул головой. Да уж тебе-то, красавцу такому, вообще роптать на Бога было бы грех! 

— Ну ладно, пойду я всё-таки, — наконец вздохнул Лис. — А то мне ещё сегодня стирать, готовить и убираться. Ты же без меня небось ничего и не поел, верно? 

— Да не хочется без старшего брата, — ответил таким же вздохом Зяма. 

— А если он больше никогда не придёт? — возразил Лис. — Что, вообще никогда тогда больше есть не будешь? 

— Тьфу, типун тебе на язык! — аж подскочил Зяма. — Зачем такое говоришь? Не мог он нас бросить! 

— Вот именно, что не мог, — кивнул Лис. — Как и дом свой, он же до мозга костей крестьянин. А раз не вернулся, значит, что-то случилось! 

— Да как у тебя язык-то только поворачивается такие страсти рассказывать?! 

— Говорю, что может быть, чего не может, не говорю. Знаешь, я бы и сам очень хотел, чтобы он вернулся. Но разве это от нас зависит? 

— Слушай, ты же вроде в баню собрался, ну так и иди! — наконец не выдержал Зяма. И услышал в ответ, что его брат прекрасно туда пойдёт и без советов. 

Ну и пёс с ним. Сам виноват — зачем дурацкие разговоры затеял? 

Хотя иногда Зяме было Лиса всё-таки жалко. 

И действительно, сколько работы на него Зверь навалил — это же ужас! Весь дом же, считай, на нём! 

хотя, с другой стороны, кто-то же должен домашнее хозяйство вести? Зверь в силу своей могучести мужской работой занят, остаётся Лис! 

Шутник хренов, пошёл он всё-таки в баню... 

Или всё-таки не пошёл? 

Зяма прислушался. И услышал за дверью возмущённый голос Лиса, что-то быстро говорившего на Всеобщем. В силу слабоватого знания языка Зяма сумел разобрать только «Зверь», «скотина», «твою мать» и «где тебя собаки носили». 

А хотя нет, после слова «Зверь» Зяма уже ничего не слышал. Ибо его как ветром сдуло с лавки, едва он только разобрал имя старшего брата. И он рванул с места так, как не приснилось бы и ни одному зайцу-оборотню. 

И почти сразу же растерянно замер, едва вылетел за дверь и встретился взглядом с глазами брата. Потому что читалось в тех глазах такой невыразимой силы отчаяние, какого Зяма в жизни ни у кого не видел. И какого просто не могло ещё быть у брата в его семьдесят пять лет. И ещё что-то. И вот это «ещё что-то», непонятное Зяме, и пугало куда больше, нежели даже братняя рубаха в крови. 

А зверь тем временем рухнул, покачнувшись, на лавку, закурил, обвёл странным взглядом младших братьев и медленно произнёс низким хриплым голосом: 

— Ну, вот и всё... Двоих злодеев уже нет...