Глава пятая.
«Ах, спасибо вам, мальчики-девочки!» 

(Дм. Щербаков, «Шалава») 

— А ты что, скреннер? — удивился Лис. — Откуда ты можешь знать? 

— Тебе говорят, чувствую. Проживи с моё, так тоже чувствам доверять будешь. 

— Ну, брат, ты так говоришь, будто по меньшей мере совершеннолетие уже отпраздновал! — покачал головой Лис. — «Проживи с моё...» 

— Так через каких-то двадцать пять лет уже отпраздную, недолго осталось. 

— А Белянка вот теперь никогда уже не отпразднует... — горестно вздохнул Зяма. 

— Да, а ещё всякие единицы-хрединицы вас, волков, зверями честят! — возмутился Лис. 

— Да люди-то их любимые бывают стократ хуже любого дикого зверя, верно говоришь, — коротко кивнул старший брат. — Ни один оборотень такого не сотворит же! 

Внезапно Зяма почувствовал, как его накрыла волна злости. Нет, ну вправду же, как можно считать ВОЛКОВ зверьми, когда люди бывают зверьми стократ худшими?! 

А ведь не только же один единицы так думают! Другие народы послушать, так, мол, хуже волков никого нет, ибо, дескать, там убийца на убийце... Но люди-то что, лучше поступили, можно подумать?! Да лучше бы они её сами тогда сразу убили, антихристы, чем ей пережить вот такое! Всяко смерть лучше и милосерднее бы была! 

— Мать теперь слёзы беспрестанно проливает, а они уже небось и думать о том забыли! — продолжал возмущаться Лис. 

— Да так небось и есть, — мрачно кивнул Зверь. — Ты же людей знаешь. 

— Лично встречать не доводилось, но наслышан. И не удивлюсь, если они сочли, что она вообще благодарна им быть должна, что полюбились с ней. Спасибо вам, мол, ребята, что... 

— Лис, не шути так! — тут же подскочил Зяма и средний брат замолк. 

— Да, вот уж верно говорится: «Иному счастье — мать, иному — мачеха», — горько вздохнул Зверь. — Для неё вот так мачехой обернулось. 

Лис на мгновение уткнулся в сложенные вместе ладони, потом поднял взгляд на сидящего на противоположном конце стола брата и спросил: 

— А у людей что, вообще нет закона? И они что хотят могут делать, что ли? 

— Да нет, вообще-то только у разбойников, — ответил тот. — Но мне один хрен. Люди же это сделали, не мы. 

— Да, эти разбойники хуже упырей... — вздохнул Зяма. — Хорошо хоть, в нашей волколисьей семье никогда не будет грабителей или убийц! 

Но его, похоже, никто не слушал. Лис опять уткнулся головой в сложенные ладони, Зверь тоже молчал, глядя прямо перед собой. 

— Будем надеяться, что их хоть поймают рано или поздно, — наконец произнёс средний брат. — Хоть на каторге они за все свои злодеяния ответят. 

— Поймают, дожидайся, — сердито буркнул старший брат и вновь замолчал. 

— Да, порадуешься тут, что хоть самому людей видеть не доводилось... — вздохнул средний. — И что только Кольцо нашёл вообще в них? 

— А это ещё кто? — удивился Зяма. 

— Да был там один... — неохотно ответил Зверь. — Его мать, дура, в человека влюбилась и открылась ему, что наполовину ведьма, а наполовину оборотниха. Само собой, он после этого на ней жениться не стал, чтобы не губить свою душу. Пришлось ей перебираться в нелюдскую деревню — Осиновку, кажется. И ведь сыну её, даром что человек наполовину, такие дары пророчили — куда там любому из нас! Так нет, баран, захотел быть человеком, сбежал из дома, да так и сгинул, больше его не видели! Ну вот чего ему дома-то не сиделось, а? 

— Ага, у меня теперь перед глазами Белянка в гробу целую вечность будет стоять, а бараны — полукровки к этим самым людям ещё и уходят! — возмутился Зяма. 

И тут же почувствовал, как ему всё надоело — и люди, и свалившиеся одно за другим несчастья, и всё на свете. Он закрыл глаза и откинулся к стене. 

И тут же на его плечо легла рука старшего брата: 

— Зяма, ты что? Плохо тебе, брат? 

Нет, знаешь, очень хорошо, просто лучше не бывает! 

И не будет уже, похоже. Не зря ведь пословица есть — «радости забываются, а печали — никогда». А он ещё бы у родителей её спросил, плохо ли им! Тут надо каменное сердце иметь, чтобы всё это выдержать, но у них-то оно живое! 

И как они вообще ещё живут только? Зяма бы вот точно не выдержал на их месте. 

Нет, ну чем их деревня перед Богом-то провинилась? А тем более сам Белянкин род? Кто от этих лебедей и когда вообще мог зло видеть? 

Да они же добрее любого праведника в раю всегда были! 

А вообще, есть в жизни справедливость или нет? Вот почему четвероногих оборотней только серебром можно убить, а птиц — чем угодно? А ведь была бы она четвероногой, так не смогла бы себя убить и жить бы небось осталась! 

Хотя, впрочем, ей-то такую жизнь небось и даром не надо... 

Зяма вздохнул и уткнулся лицом в сложенные ладони. Братья его — откинувшийся к стене с закрытыми глазами Лис и всё так же молча глядевший перед собой Зверь — тоже молчали. И потому тишина в комнате царила такая, какой и на кладбище не встретишь. 

Поэтому от неожиданности все трое вздрогнули, когда эту тишину внезапно разорвал донёсшийся с улицы полный невыразимой боли лебединый крик. 

И тут же, будто стряхнув с себя оцепенение, Зверь поднялся, с размаху вонзил в стол оставшийся после трапезы нож и обвёл братьев мрачным волчьим взглядом: 

— Ну вот что, ребята. Не знаю, как вы, а я так больше не могу...