Хуй Булыжников: "П"


Мобилизовали меня всего за 3 месяца до «П». Кем я был? «Пиджаком», «военнопленным»? Кем угодно, только не военным, не офицером. Морской лейтенант запаса, что я делал на южной границе страны? Как и все, пил водку, курил местную дурь, врал о бабах, которых не было.

«П» подходил постепенно, но никто тогда не задумывался, во что выльются все эти терракты, пограничные стычки и миротворческие миссии.

- Где я?
- …?
- Where am I?
- International Hospital “Peacemaker”.
- Why?
- Officer?
- Yes.
- Hah! Lucky dude. Rescued by our brave rangers.
- What are they doing here?
- As usual, saving earth. From you.
- Fuck you.
- Sure, babe. We have a lotta time.
- Бля, хуесос заморский. Победа демократии, мать её, нечего сказать.

Почти каждую ночь мне снился один и тот же сон. Казарма, ночь начала конца. Моя рота спит.

- Боевая тревога! Всем, блядь, построиться через 30 секунд! Полное, блядь, обмундирование! Пантыкин, сука, где твой автомат? Духа пальцем не убьёшь. Пошёл! Давай, на хуй!

- Кто стрелял?! Блядь, команды не было! – и спустя секунды - Огонь!!! Огонь, блядь!!!

Духи пёрли со всех сторон. Не знаю, как они прошли мимо постов, может, уже и не осталось тогда никаких постов, как, впрочем, и нашего. Куда смотрела разведка? Может, полагалась на спутники, которых не стало в первую же минуту «П». Пёрли как к себе домой, у каждого новенький американский автомат, аппараты ночного видения и рации, которые нам и не снились.
Парни дрались как звери. Каждый унёс на тот свет не одну обезьяну.
Ещё не до конца оглохнув от выстрелов и взрывов гранат, я расслышал в рации покойника среди мата косорылых очень чистый английский.

- Пиздец, приплыли. Ни, блядь, гранат, ни патрона – застрелиться. Хотя, что это? Лимонка? Ну подходи янки, не ссы.
- Получай фашист гранату! – и темнота.

Да-да, так я оказался в оккупационном госпитале.

Как это ни странно, но из госпиталя меня выпустили. Прошло всего несколько месяцев, а страны как таковой уже не было. В госпитале, всё время в перерывах между обработкой звёзднополосатым особистом, голубым медбратом и безутешной вдовой майора – я смотрел телевизор. Естественно BBC и CNN, естественно о том, как точечными ракетными ударами войска союзников спасают мир от нависшей угрозы терроризма, в лице правительства, губернаторов, штабов ВС и МВД.

На особо упорных спускали «чехов» и «дагов» - тем самым убивали двух зайцев. Немногих выживших, но окончательно свихнувшихся, помещали в концлагеря, где те становились подобны «крысиным королям».

Домой я вернулся уже в период восстановления. Восстанавливали добывающую промышленность и продуктопроводы. Восстанавливать города никто не спешил. Вернувшись, как и положено условно освобождённому, явился в комендатуру города. Комендант, грязный латинос и наркоман приписал меня к казармам местного полка сдерживания. Работа, конечно, дерьмовая, но хотя бы регулярно кормят, не то что в больницах, школах или редких заводах.

- Сэр, военнопленный Булыжников для выполнения гражданского долга явился, сэр! – по обязательной всем бывшим гражданам форме обратился я к командиру полка.
- Еврей?
- Сэр, нет, сэр!
- Мест нет. Свободен.
- Сэр, комендант города направил к вам лично, сэр!
- Рамирес? Мудак. Ладно, Семёнов и так скоро от тубика подохнет, будешь вместо него. Слово «ассенизация» понятно твоей тупой славянской башке?
- Сэр, так точно, сэр!
- Рядовой Джонсон.
- Сэр, я, сэр!
- Проводи нового говночиста на его место, покажи всё. А старому штык в брюхо. Говночист.
- Сэр, я, сэр!
- Труп вывезешь вместе с дерьмом. Понял?
- Сэр, так точно, сэр!
- Выполнять.
- Сэр, есть, сэр!

В «северной пальмире» зимой холодно, особенно в не предназначенном для этих широт американском форменном ассенизаторском костюме. Дерьмо в очках замерзает быстро. Приходится долбить его ломом и грузить в тачку. Не раз за зиму мне приходилось находить в нём трупы. Не только отработавших здесь пленных, но и женщин, детей.

Как и своего предшественника, я их хоронил за полковым забором, у ямы, куда дерьмо возил. Выпью 100 грамм их сраного виски, скажу про себя молитву православную и закидаю мёрзлым грунтом.

Так и жил в казарме вражьей, своих не видел, речь родную забыл, но хоть с голоду не пух. Пока, однажды, чёрная громила Робсон меня не застукал. Хорошо помню, молодая ещё девчонка была, красивая, хоть из дерьма и мёртвая. И видать черножопый её по второму разу оприходовать захотел, а то чего бы он за мной пошёл? А я только могилу в ледяной земле вырубил. Своими сапожищами в неё меня и забил. Сверху присыпал и ушёл.

Выбрался я, хотя чуть не помер. Повезло, что глубина не большая, да грунт не сыпучий. Вернулся в казарму, никто ничего не сказал, но с довольствия сняли. Дня три голодал, где гамбургер недоеденный найду, где молока прокисшего кто выбросит. Но работать продолжал, чтоб не расстреляли.

Однажды в коридоре этот Робсон меня, можно сказать, выловил.
- Говночист.
- Сэр, я, сэр!
- Тебе, эээ, ик, неприятно, - его шатало из стороны в сторону. И как только он умудрился так накидаться своим вонючим пойлом? – Что я говорю по-русски?
- Сэр, никак нет, сэр!
- Врёшь! По глазам вижу, тебя просто вы-ик-ворачивает, но ты терпишь. Потому что ссышь. Вы, русские, только на словах крутые. А внутри – говно. Потому мы вас и победили.

Я к тому времени уже привык работать с говном, и на его выпады не реагировал. Но тут он достал нож, хороший армейский нож. Это становилось интереснее.

- Ты, как и все вы – говно. Ты зассышь воткнуть этот нож мне даже в спину. – Метрах в пяти от нас стоял сержант Стокс, но был занят каким-то своим делом и на нас внимания не обращал. Больше в коридоре никого не было. – Возьми его, не ссы. Хы, ты даже прикоснуться боишься, он ведь американский.

Комендантский час наступает в 20-00. Начиная с этого времени на улице лучше не появляться. И дело даже не в редких колониальных патрулях, расстреливающих на месте. Из своих убежищ вылезает весь тот сброд, который готов сожрать тебя вместе с сапогами и ремнём. Все те, кто в прошлом был бабушку готов зарезать за пол-литру.

Уже несколько дней я бродил по городу, не рискуя показываться у КПП или лезть через забор с колючкой, что опоясывал весь город. В городе люди жили ещё сносно, но за колючкой, в деревнях царил хаос. Янки охраняли не нас, не живых. Комитет ООН по культуре признал весь город памятнком архитектуры, так что они просто ждали, когда их естественный враг – человек, вымрет.

В те дни всё светлое время я спал, закутавшись в лохмотья, где придётся. Передвигался лишь ночами, почти прижавшись к земле, залезая под что угодно при первых же звуках моторов, выстрелов или обычных криков. Сколько их было, этих криков. Женских, детских, старческих. Люди давно перестали ждать помощи, но по инерции всё звали кого-то, когда их били и грабили, насиловали и резали.

Всего полгода назад здесь, судя по вывеске, был склад готовой продукции ОАО «Питан».
- Надеюсь этот «Питан» делал питание, - когда человек в одиночку противостоит серьёзным обстоятельствам, он быстро начинает разговаривать с самим собой. Быть может ищет поддержку в звуках человеческой речи? – Может консервы? Хотя откуда им взяться, их ещё во время интенсивной интервенции все сожрали, а заводы сожрали.
- Хороший склад. Следов людей не видно, дымом не пахнет, голосов не слыхать. Может это мой новый дом?

Почти за углом раздалась супостатская речь. Патруль! Я бросился ко входу. Дверь оказалась запертой, но рядом в стене зияла дыра. Туда! Лишь бы следов никто не заметил.
- Тихо, - шёпот за спиной слился со звуком передёргиваемого затвора.
В дверь постучали.
- Open up. US army.
- Coming. – Скрипнул засов, затем и дверь.
- Hello. As usual.
- Ok, wait a while.
Мой пленитель порылся в каком-то ящике, звякнуло стекло.
- Anything else?
- Nop.
Скрипнули дверь и засов, но он чего-то ждал. И лишь когда хаммер уехал, он обратился ко мне:
- Не обоссался?
- Нет, - я обернулся. Передо мной стоял старик, с бородой и американским помповиком.
- Военный?
- Был. А ты, смотрю, локал оверсиер. Ружьё выдали, жратву получаешь, самогонкой барыжешь. Может ещё и соотечественников стреляешь?
- Стреляю, когда лезут.
- И меня застрелишь? То-то я думаю патрулю не выдал, столько мяса разве можно дарить кому-попало.
- Мудак ты. Стреляю я только падаль, а ты смотрю не из тех. Так что живи. Кстати, Фролов, - и он протянул мне руку.
- Булыжников, - от пожатия он скривился.
- Артрит, - пояснил он.
- Понятно. А что, дед, один здесь живёшь?
- Из мужиков – один.
- Холодно, небось, с дырой в стене? Давай так, я тебе стену берусь сделать, а пока делаю, буду у тебя жить. Идёт?
- Идёт. У меня ещё и крыша – говно. Её починишь – оставайся до тепла.
- Договорились. – Он опять скривился, но руки не отдёрнул.


Кроме меня, со стариком на складе в подсобках жили Ксюша и Мэри. И если с Ксюшей было всё ясно, бывший ординатор соседней больницы, третий размер чашечек, украинский акцент, после третьей кружки фроловской бормотухи, которую так любят мешать с колой Джоны и Джэки, её рука ищет под столом твой член, и чистые и наивные глаза. Глаза, за которые и жизнь, которую так берёг, не жалко отдавать. Мэри была настоящей загадкой. Не сказать что красавица, но с каким-то неуловимым шармом. В первую неделю я не услышал от нее ничего, кроме скромного «привет» на кухне. Старик рассказывал, что она – несчастная американка, попавшая под каток государственной пропаганды, потерявшая мужа и веру в себя.

«Я любила Россию с детства. В колледже изучала русскую литературу и историю. Очень люблю русский язык. Разумеется, я не могла пропустить такое событие как «П». Приехала освещать процесс гуманизации. Мой муж был журналистом, кое-как его убедила. Когда поняла, что здесь происходит на самом деле, написала письмо президенту. В ответ меня попросили не подрывать устои демократии и заткнуться. Пробовала вернуться назад, но было поздно. На освещении открытия какого-то детского дома где-то в области, партизаны начали обстрел. Муж оттуда не вернулся. Теперь работаю в администрации Рейган-Фрунзенского района, помощник префекта по связям с местным населением. Ещё повезло. А у тебя что за история?»

Я рассказывал. Долго рассказывал.
«…Я взял нож, а он повернулся ко мне спиной. Нет, не такого момента я ждал. Я хотел воткнуть нож этой горилле в горло и смотреть ему в глаза, пока он корчится в агонии. Но судьба таких подарков дважды не делает. Я воткнул нож по самую рукоятку Робсону в затылок.

Тело ещё только касалось пола, а я уже нёсся к сержанту. Я не желал ему зла. Он был настоящим военным. Он был здесь, потому что выполнял приказ. В меру жестокий, как и положено на войне. Уверен, что со своей женой и детьми он ласков и неуклюж, как какой-нибудь гризли. Он был хорошим военным, этот сержант Стокс. После того, как я воткнул нож ему между рёбер, в области сердца, он ещё успел сломать мне нос.

Дверь в кабинет командира полка была заперта, а искать его в расположении – дело долгое и опасное. Зато в соседней комнате я нашёл Коваля, его референта, в прошлом доблестного столичного участкового.

- Предательство – самый тяжкий грех, ты согласен?
- Да, так говорят, - тонко и жалобно протянул он.
- Такие как ты – сдали с потрохами нашу страну, наших парней в окопах и женщин в городах.

Я слишком увлёкся драматизмом, хотелось так много высказать врагу в лицо. Но по коридору забухали американские ботинки. Я одним движением, как на тренировке, сделал ему сагитальный разрез, и выпрыгнул через окно с тройными рамами. Восемь метров и я в уже набившем оскомину сортире, нижней его части. Пятнадцать метров и за забором, тут и до насыпи недалеко. Когда насыпь осталась позади, не было слышно ни криков, не выстрелов, только вороны дрались друг с другом за кусок дерьма. Вряд ли в полку спустят на меня собак, ведь командир в них души не чает. А хаммер на таком морозе заведётся не раньше чем через полчаса…»

- Собирайся, завтра самолёт, а ещё медкомисию пройти. – Мэри просто влетела в комнату, и ничего не объясняя стала собирать вещи.
- Как собирайся? Куда?
- Со мной, в Вашингтон.
- Не понял.
- Совсем тупой что ли? Я выбила из префекта документ, по которому мы с мужем можем вернуться.
- А я причём?
- Станешь мужем. Скажешь документы украли, я подтвержу. Грузовым полетим, там никто не смотрит.
- Да с чего ты вообще взяла, что я туда хочу?
- Вот уж не думала, что тебе нравится быть военнопленным.
- Нет, не нравится.
- Так о чём речь?
- Как ты не понимаешь? Там я буду среди врагов. Каждый день смотреть в лица убийц моих родных, друзей. Нет, я так не смогу.
- Значит предпочитаешь подохнуть тут?
- Именно так.
- И я ещё думала, что у нас любовь. Что что-то может получиться.
- Я тоже.
- Значит оба ошиблись? Пусть так. Но хоть о детях своих подумай.
- Слава богу, у меня нет.
- Не было.
- То есть?
- Вот тебе и то есть.
- Давно?
- Не очень.
- А как же?
- Не знаю. Однако, я не дам им родиться рабами. И тебе не позволю. Если в тебе осталось хоть что-то человеческое, ты поедешь со мной.

Много ли осталось во мне человеческого? Судьба выдрала всё с мясом. Осталась лишь злость. Злость на врага, на себя, на мир. Как бы я не чувствовал себя потом, чтобы с собой не сделал, но в данный момент надо не допустить, чтобы моих детей называли Крисами или Хлоями.

- А если не осталось?
- Я буду рассказывать им по вечерам о герое – их отце, отдавшем свою жизнь за их свободу. Они никогда не познают голода, мороза и запаха пороха.
- Значит едешь одна?
- Да.

Воцарилась тишина.

Это ли свобода? - думал я, глядя в пол. Есть ли смысл хоть в чём-нибудь? Иногда, именно в такие вот моменты, в голову приходят мысли о боге. Приходит слабость. И в этом случае надо запихать эти мысли поглубже.

Ни шум мотора, ни вороний крик не нарушал тишины.

Я слышал как бьётся моё сердце. Как Ксюша, всё это время подслушивавшая у двери, на цыпочках бросилась в свою каморку. И как старик, не решавшийся вмешиваться, зашаркал к себе. Затем, вздохнув, открыл новую бутыль косорыловки – помянуть покойную.