Часть вторая.
Однажды гостя в городе у своей троюродной сестры Светлана, постоянно интересовавшаяся новыми течениями молодежной культуры услышала про загадочных готов. Толком сестра ничего разъяснить не смогла, кроме как про любовь ко всему черному и непонятным музыкальным коллективам. Даже перечислила названия групп, но Светлана не была способна к запоминанию трудных иностранных слов.

Ее обрадовали слова сестры про Корнелюка, который среди особо продвинутых готов считался просто таки прорывом в музыке готкультуры.

Так как кассета с записями Корнелюка была чуть ли не единственной у Светланы и заезжена до дыр на песне про «шаг длиннее жизни» из известного сериала, то измученную отсутствием ласки и хорошего пихаря ранимую душу Светланы осенило. Вот она правда жизни.

В своей готичности, причем унаследованной, девушка ни капли не сомневалась. Даже бабушка, которая смотрела за Светой в отсутствие родителей была чистокровный полугот. Это было видно с первого взгляда.

Во-первых бабуля всегда носила черное толи по цвету, толи от замызганности тряпье. Ну а во-вторых в детстве немцы угнали ее германию, где она батрачила некоторое время у каких-то потомственных рыцарей и явно приобщилась там к готической культуре.

Неоспоримый факт приобщения бабушки к готам напрямую подтверждался фразой «о майн гот», которую находящаяся на гране помутнения рассудка бабуля постоянно повторяла к месту и не совсем.

Светины родители зарабатывали на хлеб насущный вдали от Больших Мормышей – кто неся полугодовую вахту на нефтяных вышках, кто на этих же вышках за умеренную плату предоставляя тепло и ласку женского тела изголодавшимся нефтянникам. Поэтому путь превращения хаты в уголок древней и таинственной готкультуры перед Светой был открыт.

Перво-наперво домику было решено придать такой популярный в среде обитания готов черный цвет. Проблема решена была просто – на колхозном дворе валялись большие куски смолы. Странную просьбу Светы покрыть смолой весь дом, включая крышу и трубу анархисту Василию передал поэт Семен и тот с внезапно проснувшимся альтруизмом исполнил работу за день, даже без перерыва на обед.

Просьба рифмоплета была такой искренней, что вечно протестующий представитель «матери порядка» окрасил на всякий случай забор и отказался от бутылки самогона, предложенной щедрой бабушкой.

Особым шиком Света считала свою придумку кидать в топящуюся печь кусок смолы и тогда проходящие мимо в этот момент бабки начинали истово креститься. Ибо более готической картины представить себе нельзя: Вечер, черная пречерная хата у которой из черной пречерной трубы под надсадный вой Корнелюка густыми клубами валит черный пречерный дым.

Вечерние прогулки по кладбищу стали для Светы делом привычным. Там среди тихой прохлады надгробий она все больше приобщалась к таинственной и древней, как она полагала, культуре.

Только одна проблема постоянно не давала покоя девушке-готу. Отсутствие братьев по разуму. (В смысле братьев и сестер готов, так как братьев по разуму в Больших Мормышах было хоть пруд пруди).

Особо похотливые приверженцы панк и рок музыки готовы были отказаться от своих идеалов и примкнуть к новообразовавшемуся клану Готов. Они даже пришли к центру мормышукинской готкультуры забыв про разногласия и вражду с лозунгами «Мы тоже готы», «Даеш готкультуру в массы» и даже с таким политически невыдержанным лозунгом «Готы, Панки и металлисты братья навек».

Крутой брейк-дансер Вася Куйкин в черных одеждах и неизменных очках-лисичках теперь наяривал волну под постоянно несущееся из дома творчество Корнелюка по периметру светиного забора. Ров который образовался вокруг хаты от его танцев уже походил на оборонительный и во время дождя наполнялся водой, окончательно придавая хате вид мрачного и загадочного готического замка.

Все они надеялись, что будучи принятыми в ряды братьев смогут поучаствовать в готских оргиях с сестрой, но Светлана даже не соизволяла удостоить их своим вниманием.

Поэт Семен быстро прекратил несанкционированные митинги около дома Светы, вынеся потенциальным готоновобранцам первое и последнее устное предупреждение. Теперь он сам вечерами под окнами рыдая декларировал свои стихи, полные вселенской скорби, не пропуская впрочем пятничные чтения в морской общине.

Светлана же милостиво позволяла Семену надрываться под окнами, не принимая его в свои ряды ибо тот недостаточно еще настрадался. Впрочем свой любимый стих, Поэт не будучи официально принятым в ряды готов читать не решался, намереваясь продекламировать произведение в день вступления в братство:

Когда б ты вышла на прогулку
Луна б светила средь могил
Твой черный образ сокровенный
Меня б на подвиг вдохновил

А ты б бродила в тихой скорби
Плач твою душу б раздирал
Вот если б мы страдали вместе
Тебя б рыдая я ебал...


(окончание следует...)