"L" trip report
К тому времени, когда мы с Олей решили попробовать Таблетки, было уже ясно, что так дальше продолжаться не может - нам нужно либо разбежаться, либо переспать. Наши отношения зашли дальше приятельских и стали именно тем, что принято называть "отношениями". Я изредка провожал ее из студии домой, пару раз мы слушали музыку в клубе - "Панк ТВ" и Федорова, - ходили вместе в кафе. Не могу сказать, чтобы идея секса с Олей была для меня категорически неприемлема, но и горячего энтузиазма не вызывала. Оля была полновата, одевалась с забавной претензией на богемность, имела дурную кожу на лице, при этом неумело и неохотно пользовалась косметикой. Мне она нравилась как друг, собеседник, нравилась своим жизнелюбием, остроумием и прямолинейностью. Чем крепче становилась наша дружба, тем чаще я стал замечать в ее глазах ожидание, вопрос, надежду. Игнорировать эти знаки дальше было уже невозможно, становилось очевидным, что еще немного, и Оля перестанет скрывать свое раздражение и обиду. Я уже подумывал завалиться к ней с бутылкой водки ближайшим же удобным вечером, когда она сама, набравшись храбрости, начав разговор шуткой, издалека, предложила попробовать Таблетки.

Я согласился. Сначала я вызвался добыть их самостоятельно, но оказалось, что Таблетки стоили намного дороже, чем я ожидал, и я малодушно позволил Оле настоять, чтобы мы купили их вскладчину. Точнее, купила их Оля, у которой оказался знакомый дилер.

В тот вечер - в тот памятный вечер - Оля была мне особенно несимпатична, очевидно, из-за мыслей о предстоящем нам испытании. Я явился к ней поздно, часов в одиннадцать, после ужина, разделить который со мной она отказалась. То ли для чистоты эксперимента, то ли от волнения, то ли от лени, она не приложила даже минимальных усилий к тому, чтобы выглядеть привлекательно - карие, до плеч, волосы были немыты и нечесаны, бледное заспанное лицо помято, из-под несвежего домашнего халата выглядывали шерстяные спортивные штаны.

На кухонном столе, на обрывке газеты, среди тарелок, вилок и хлебных крошек, лежала Таблетка. Рядом стоял стакан с водой.

- Почему одна?

Оля показала мне вторую, которую держала в руке.

- Противопоказаний нет? - спросил я.
- Сердечно-сосудистые, аллергия, беременность. - Оля говорила тихо, тоже волновалась.
- А ведь я никогда не проверялся на беременность.

Оля хохотнула - смех у нее, надо сказать, был низкий, грубый, неприятный, - села на табурет и убрала волосы с лица. Ногти себе она хищно выгрызала, я нередко с содроганием наблюдал этот процесс на работе - привычка, которую я не мог осмыслить, - а суставы ее пальцев были непропорционально широки, настолько, что это походило на уродство. Я заметил морщины у нее на шее, слишком ранние для ее возраста, и, приведший меня в окончательный ужас, пылающий прыщ в завитке уха.

- Ну, кто первый? - спросила Оля своим сухим серым голосом.

Я поколебался секунду, затем взял со стола Таблетку, бросил ее в рот и, чтобы не успеть почувствовать вкус, глотнул из стакана побольше воды. Все равно почувствовал - вкуса не было. Я молча подвинул Оле стакан.

Оля аккуратно положила на язык Таблетку, медленно запила, поставила стакан на стол, сунула ладони под колени и уставилась на меня. Я отвернулся. Никогда не замечал раньше, какие у нее узкие, гибкие, некрасивые губы.

- Сколько ждать? - спросил я.
- От пятнадцати до сорока пяти минут.
- Надо было коньяку купить. - Я чувствовал себя глупо.
- Алкоголь нельзя.
- А чего ждать, ты знаешь? Как вообще это начинается?
- Я думаю, мы поймем. Не нервничай.
- Я не нервничаю.

Либо моя неприязнь стала так заметна, что передалась Оле, либо у нее были поводы для своей собственной неприязни. Она напряженно зевнула и посмотрела в окно. В окне отражалось сияние кухонной лампы и тусклая кухня - газовая колонка, покосившиеся шкафчики, буфет, наши бледные лица. Я сидел, подперев ладонью подбородок, и смотрел на Олино отражение. В окне она была симпатичнее. Мне казалось, что она тоже смотрит на меня оттуда, из заоконья, хотя глаза едва угадывались. Я вспомнил ее взгляд, который неоднократно ловил на себе, и подумал, тут же устыдившись, что на ее Таблетке можно было и сэкономить.

- Ну ладно, коньяк нельзя, да и нет его, поэтому будем пить чай! - Оля принялась собирать со стола грязную посуду. Я не стал возражать, хоть и предпочел бы нелюбимому чаю кофе. Я отошел к окну, чтобы не чувствовать исходящий от Оли слабый запах пота.

Как я ни старался, я все же не смог точно зафиксировать момент, когда это началось. Скорее всего, когда Оля наливала мне вторую чашку, минут через двадцать после приема Таблетки. Я обратил внимание на ее пальцы, на их необычную форму, очаровательные суставы и смешно, по-детски обгрызенные ногти. Я вспомнил, как она усердно обкусывала их, задумавшись о чем-нибудь в студии перед монитором, и как я всегда тайком, умиляясь, наливаясь нежностью подглядывал за ней.

- У тебя такие пальцы красивые, - сказал я. Я не мог понять, почему раньше никогда ей этого не говорил.

Оля покраснела, оперлась о чайник и посмотрела на меня меня долгим взглядом.

- Что, уже? - спросила она.
- Что "уже"?

Я знал, что она имеет в виду - то, что говорю не я, а Таблетка. Но я не хотел и не мог об этом думать, я мог думать только о ней, мне было невыносимо приятно смотреть на нее, быть рядом, ощущать кожей движения воздуха, вызванные ее движениями, ловить ее запахи, пить этот ароматный чай, который она сама, своими руками сделала для меня. Я вспомнил, как она пришла к нам устраиваться, в просторном черном пальто, в желтом берете, и сразу поразила меня своей смелой экстравагантностью, утонченной, изысканной красотой и радостным открытым смехом. Я влюбился в нее с первого взгляда, как девятиклассник. До сегодняшнего вечера я пытался убедить себя в обратном, закрыть глаза на очевидное, искал в ней физические недостатки, которые бы отвратили меня от нее. Чудак. В день нашей первой встречи я разглядел в ее широких близоруких зрачках что-то такое, что не имеет название, то, что я искал всю жизнь и только теперь понял, что нашел. Как долго я ждал, чтобы признаться ей? Я хотел рассказать ей сию же минуту что она для меня значит, я молчал до сих пор только для того, чтобы накопить в себе чувства, чтобы мои слова прозвучали весомо, сокрушительно, чтобы они смогли донести до нее хотя бы десятую долю того, что я испытывал к ней, я приготовился говорить, но не смог - я плакал. Ее блестящие волосы, дивные серые глаза, изящные губы, белая притягательная шея действовали на меня, как наркотик.

- Оля
- Сережа

Она медленно села. Губы, ее прекрасные тонкие губы, которые я так давно мечтал поцеловать, дрожали. Оля плакала. Я накрыл ее ладонь своей.

- Оля
- Сережа

Из крана капало, и кроме этого звука я ничего не слышал, как ничего не видел кроме ее огромных глаз, близких, родных, любимых, любимых, любимых, бесконечно любимых, самых, самых моих любимых глаз.

- Я люблю тебя, - сказал я одновременно с Олей.

Как из тумана стали долетать до меня мысли - ведь мы с ней одни, я у нее дома, мы может с ней прямо сейчас... Я задрожал от возбуждения, не столько физического, сколько душевного, которое мгновенно превратилось в физическое. Я потянул Олю за руку, она села ко мне на колени, мы коснулись друг друга губами. На горизонте моего переполненного счастьем сознания маячила легкая тучка беспокойства: "Только бы не проснуться, только бы не проснуться!" Моя рука пробралась под халат, мои пальцы вступили в затяжную войну с застежкой лифчика, мое сердце устроило прыжки в высоту, мой язык слизывал слезы с Олиных щек, моя жизнь закончилась, я был на небе.

Потом я отнес ее на кровать.

Я любил ее. Я никогда не говорил раньше "любил" вместо "ебал", но и секса такого у меня раньше никогда не было. Мне достаточно было смотреть в ее глаза, чтобы кончить, но взглядами мы не ограничивались. Каждое движение, каждый жест, звук, изгиб, поворот - все было идеальным, таким, как надо, у нас был один мозг на двоих. Мне не нужно было говорить, чтобы она повернулась ко мне спиной, достаточно было подумать об этом. Она хотела всего, что хотел я, я хотел всего, что хотела она, мы хотели хотеть желания друг друга. Я не помню, сколько раз мы. Но после того, как мы решили, что все, и пошли в душ, мы любили в душе, а потом, так и не помывшись, на кухне, куда пошли пить чай, а потом опять в постели, куда отправились, твердо пообещав друг другу спать, и ничего больше.

Мы все-таки заснули, часов в шесть. Мы лежали обессиленные, Оля смотрела на меня, не желая засыпать. Наверное, она знала то, чего не знал тогда я, что действие Таблетки пропадает после сна, и плакала не от счастья. Она так крепко сжимала мою руку, что я пошутил: "Не, Оль, бесполезно, из меня уже ничего не выжмешь". Она смеялась и хлюпала носом.

Ближе к полудню я проснулся рядом с растрепанной, помятой, несвежей женщиной, глупо улыбающейся во сне. В уголках глаз засох утренний сор, в нечистом проборе застряла крупная перхоть. Прыщ в ухе был готов к извержению. Я высвободил руку из ее потных объятий и, стараясь не смотреть на нее, панически боясь, что она проснется, быстро оделся и ушел. Мы встретились позже, на работе. При виде меня на ее лице за одну секунду, как в ускоренной киносъемке, пробежали эмоции, которые супруги проживают за десятилетия - любовь, равнодушие, апатия, раздражение, ненависть. Я не мог заставить себя не то что заговорить, но даже смотрть на нее.

В тот же день Ольга уволилась. Через пару недель, случайно, от знакомого, который был в дружеских отношених с Ольгиным дилером, я узнал, что она покупала только одну таблетку. Не скажу, что я сильно этому удивился; все ее эмоции, реакции и движения во время трипа могли быть моими фантазиями, плодами одурманенного воображения. Но что значил ее взгляд, тот, которым она наградила меня на следующий день после нашей скоротечной любви, я теперь не могу себе объяснить.