«Вопрос цены для Александра Невзорова всегда был решающим».
(А.Невзоров)

«7 дней» продолжает радовать публикуя интервью с самыми разнообразными деятелями северных территорий относящихся к кино, телевидению и миру сцены. Конечно же, накал искромётных по своему содержанию интервью несколько спал. Деятели культуры научились фильтровать базар и говорить скользко-обтекаемые фразы о своей жизни, связях и прочих личностных делах. Поэтому раздел в блоGGе посвящённый этой теме несколько затух. Но не навсегда.
Последний номер за цифрой 49, от 6-12 декабря 2010* года порадовал интервью с Александром Невзоровым, до сих пор считающегося в некоторых слоях населения северных территорий образцом правды и рупором сопротивления.
Не в силах цитировать отдельными частями, понимая, что интернет версии этого журнала нет, приложил некоторые усилия для того, чтобы сохранить на просторах интернета этот мощнейших образец интервью между маститым специалистом, журналистом, писателем, публицистом, учёным-иппологом и советником губернатора Санкт-Петербурга и журналистом журнала «7 дней», которой, за отличную работу, как мне кажется, стоит выписывать отдельные премии.

[698x407]



-Так сложилось, что моей судьбой никто не рулил. Что касается папани, то я вообще понятия не имею, кто он такой. Версий очень много. В «секундовскую» пору на это место хватало претендентов – из этих самых пап выстроилась очередь человек в сто пятьдесят. Но я так и не подобрал достойного кандидата… А другая сторона деторождения ( у меня нет никакого пиетета перед словом «мама») всегда занималась своей жизнью, до меня ей совсем не было дела. Так что ощутил счастье полного и абсолютного сиротства. Хотя у меня был замечательный дедушка – генерал, очень хороший человек. Но он жил отдельно, далеко, в другом районе Ленинграда. У деда кроме меня было до фига внуков и несчётное количество жён. Он был чрезвычайно эффектным человеком и всё время женился. Так что ему в принципе было не до меня… Тем не менее, пользуясь своими генеральскими возможностями, он финансировал мои безобразия, покрывал бесконечные хулиганства, вытаскивал меня из милиции. При этом никогда не совал нос в мою жизнь, не читал мне нотаций. Просто дед тоже был свободолюбивым человеком, в нём бурлила та же бешеная невзоровская кровища… Короче говоря, глядя на своих несчастных одноклассников, я понимал, насколько мне повезло. Дед определил меня в хорошую французскую спецшколу. Так все ребята были из благополучных семей, очень крутые. И я видел, как родители мучили их всякими дебильными кружками, поедали им плешь какими то указаниями, навязывали совершенно бредовые представления о жизни. В общем, все они находились в рабстве у своих папаш и мамаш. А я был свободен, никто не лез в мою жизнь. И я жил просто прекрасно! Обычно мне оставляли денег на неделю. Но не всегда. И если не на что было купить поесть, я чего-нибудь тырил в булочной. В соседних магазинах продавщицы меня уже знали – я не раз попадался на краже булок. Эти советские тётки были такие океанища добра и благожелательности! Они меня жалели, уводили в свои подсобки, кормили бутербродами, отпаивали чаем, причёсывали, отогревали… В те времена в людях не было жадности как таковой. Вообще тогда была вокруг очень интересная, симпатичная советская жизнь. И поразительно: что бы я не вытворял, не помню по отношению к себе никакого раздражения окружающих людей…
У меня имелся один хитрый способ раздобыть еду. В годы моего детства холодильники в домах были большой редкостью, и люди вывешивали продукты в авоськах на раму за окно. Так мы с пацанами ралли длинные палки, на концы которых лейкопластырем прикрепляли бритвы, опять же стыренные в парикмахерской. И с помощью этого приспособления срезали авоськи, болтающиеся на уровне первого этажа. Главное было вовремя удрать и спрятать палку. А потом, забравшись в какой-нибудь тихий двор, наедались досыта. Эти питерские дворы меня воспитали и вырастили. Там можно было встретить интересных свободных людей, презиравших всех и ненавидящих всё. У меня, к примеру, был приятель-старьёвщик по прозвищу Наждачок, человек нелюдимый, дикий. Мы с ним очень сдружились. Он даже к себе домой меня приглашал, разрешал копаться в его «сокровищах» и выбирать понравившиеся вещи для себя. Квартира его была полностью забита всяким хламом, даже входная дверь открывалась с трудом. И он жил среди этого хлама и мечтал создать музей старинного петербургского быта…
Моим излюбленным местом в Питере было Смоленское кладбище. Там мы с пацанами забирались в старые склепы, в которых можно было найти шпаги, медальончики, пуговицы, оставшиеся от истлевших мундиров. Там же я ловил летучих мышей, складывал их в шапку, а потом выпускал в переполненном трамвае. Народ в панике, все орут, давят друг друга. Вот это было действительно весело! (Смеётся.)
Однажды, гуляя поздно вечером по кладбищу, я забрёл в какой-то склеп. Вижу, у костра сидят три сизоносых товарища и пьют водку. Меня любезно приглашают присоединиться к компании. Я сразу предупредил: «Ребята, только я не пью». Мне тогда лет пятнадцать было. Мужики говорят: «Не пьёшь – хорошо, нам больше достанется. Садись, просто поговорим». Ну, сел, разбеседовались мы с ними, и мужики, которых я принял за алкоголиков, на самом деле оказались почтенными, уважаемыми басами из церковного хора. Они привели меня в этот хор, где выяснилось, что у меня хороший слух и великолепный, мощный голос. Так совершенно неожиданно я стал работать певчим, причём в церкви платили очень хорошие деньги. Да и работа мне нравилась. Поёшь себе – ничего сложного. Но и там я хулиганил страшно, да ещё других втягивал в свои безобразия. Курить мы потихоньку бегали в алтарь, что недопустимо. Песнопения постоянно искажали – вставляли в них свои словечки, абсолютно непристойные. В общем, веселились по-всякому…

-Тем не менее в 15 лет вы уже начали зарабатывать себе на жизнь.
-Это произошло раньше. Ещё до хора я работал санитаром в приёмном покое больницы и литературным секретарём у литературоведа Тамары Юрьевны Хмельницкой. Она поручала мне несложные дела – я подбирал для неё какую-то литературу, делал выписки из книг, собирал цитаты и при этом, между прочим, числился в Союзе писателей. Тамара Юрьевна – прелестная, умнейшая женщина из литературной петербургской интеллигенции. Очень многому меня научила… Вообще, надо сказать, судьба подкидывала мне удивительных учителей. Невероятно повезло в этом смысле. Военному делу меня учили Александр Иванович Лебедь и Лев Яковлевич Рохлин – друзья мои. К сожалению, их уже нет в живых… В основах мира, анатомии мне помогала Наталья Петровна Бехтерева. Я часто бывал у неё дома. Будучи очень нетерпимым человеком, ко мне Наталья Петровна была крайне терпима. Хотя пребывала в ужасе от многих моих мыслей и высказываний и прекрасно видела, что у меня нет ничего святого. И тем не менее мы крепко дружили до самой её смерти. Наталья Петровна завещала мне некоторые свои неопубликованные бесценные рукописи по нейрологии, которые я бережно храню… А в истории меня просвещал Лев Николаевич Гумилёв. Почему эти великие люди тратили на меня своё время?! Не знаю. Причём, когда попал в руки к Гумилёву, я же был абсолютным дикарём, просто тупым репортёришкой, только-только пришедшим на телевидение. И вдруг ТАКОЙ человек начал со мной серьёзно заниматься историей. Ноя к этому относился совершенно несерьёзно. Его книги, которые он мне дарил и подписывал, не читая, складировал на чердаке. Только спустя лет десять вдруг вспомнил о них – в холодном поту помчался их раскапывать и , к счастью, нашёл всё в целости и сохранности. Видите, по молодости я совершенно не ценил подарков судьбы…

-В 90-х вы были одной из культовых фигур на отечественном телевидении. Вели популярнейшую в те годы программу «600 секунд», всегда находились в самой гуще политических событий: в 93-м году были среди защитников Белого дома, принимали участие в нескольких войнах – в Югославии, Приднестровье, Нагорном Карабахе, Чечне… Ностальгию по тем лихим и опасным временам испытываете?
-Меня интересует только настоящее, я живу сегодняшним днём. Рефлексия мне никогда не была присуща. Я ничего не понимаю про будущее и не люблю копаться в прошлом. Знаете, в этой жизни я всегда вытворял всё, что хотел, и ни разу впоследствии об этом не жалел. То есть мне совершенно не знакомо чувство раскаяния, стыда. А когда слышу высокие слова о совести, мне хочется подмигнуть и сказать: «Ребята, мы все позавчерашние обезьяны и вчерашние питекантропы, так о какой совести может идти речь?»

-А в одном интервью вы говорили, что вам стыдно за «600 секунд»…
-Ну, это корреспондент несколько переврал мои слова. Признаю, я испытываю определённую неловкость. Потому что, рассматривая себя тогдашнего, вижу в общем-то уже здорового лба, который вёл себя очень легкомысленно и многого в жизни ещё не понимал. «600 секунд» - чистой воды авантюра. Мы занимались обычным разбойничаньем, только в качестве оружия использовали не мушкет и не кривую саблю, а телевизионную камеру. Нашу телепередачу можно назвать информационным разбоем. И чем криминальнее был способ добычи информации, тем дороже она стоила. А как мы её добывали? Документы похищались, выменивались всяческими способами, покупались у ответственных лиц. Зачастую мы буквально вламывались на закрытые объекты – на «рафике», в котором съёмочная группа «600 секунд» перемещалась по городу, просто таранили ворота. Всякое придумывали… Как-то раз для того, чтобы снять сюжет на мясокомбинате, переоделись врачами «Скорой помощи». В другой раз мне пришлось проникнуть в крематорий… в закрытом гробу. Причём доставили меня туда, как полагается, из морга. Поскольку нас весь город знал и любил, многие простые люди нам не могли отказать, помогали…Так вот, когда, лёжа в гробу, я понял, что уже достиг цели и меня везут к печам, - окинул крышку гроба, которая была специально слабо закреплена, и предстал перед публикой во всей красе. И с телевизионной камерой в руках. А пока сотрудники крематория пребывали в шоковом состоянии, я выскочил из гроба побежал открывать дверь своим коллегам, которые уже ждали меня снаружи… В общем, много было таких забав, мы ни перед чем не останавливались. В тот период я был наглым, авантюрным, безжалостным, циничным, хитрым, продажным журналистом. Хотя почему-то у меня сложился имидж неподкупного репортёра. Но, к сожалению, никто меня особо не стремился подкупить. Хотя я совершенно был не против продаться задорого… Оглядываясь в то время, не могу объяснить, зачем я как заведённый бегал по каким-то баррикадам. Осмысливать своё поведение тогда не мог в силу возраста. Да молодость и дана совсем не для того, чтобы думать. Её смысл в том, чтобы впутываться в разные авантюры, нагрести медалей, орденов, нахапать средств для существования. А осмысление приходит с наступлением интеллектуальной зрелости, которой человек достигает где-то в районе 45 лет.

-И всё-таки криминальная журналистика связана с громадным риском, вот на вас в 90-м году было совершено покушение…Вам приходилось испытывать страх?
-Не хочу ворошить ту историю. Скажу одно: в той ситуации был не прав я, и стреляли в меня совершенно справедливо, сам нарывался. А что касается страха… Нет, страшно мне не было никогда. Я легко не замечал так называемых опасных ситуаций. Конечно, когда в тебя летит пуля, инстинкты срабатывают сами собой: ты ждёшь боли, потом осознаёшь степень поражения тела, в организме выделяется адреналин и норадреналин – гормоны, которые помогают человеку справиться с неожиданным стрессом. Не очень было приятно, когда врачи меня долго и упорно резали – искали пулю. В результате всё разрезали, а потом нашли выходное отверстие – пуля вышла из под мышки. Где-то с недельку я провалялся на больничной койке. Ко мне постоянно бегал Собчак (в 90-м году Анатолий Собчак занимал должность председателя Ленсовета. – Прим.ред.) с какими-то авоськами, привозил печенье, фрукты. Мы с ним тогда ещё очень дружили. А спустя какое-то время он покатил бочку на моих друзей, псковских десантников, которые в Вильнюсе якобы кого-то не так постреляли. Мне надо было выбирать с кем я дружу – с Собчаком или с десантниками, и, конечно, я выбрал десантников.

-Предпочитаете дружить с военными?
-Да, среди военных почти все – великолепные люди. Вообще, когда я вспоминаю о тех, с кем меня сводили войны – а в них я участвовал и как репортёр, и как наёмник, - у меня начинает дрожать голос и безобразно краснеют нос и глаза. А этого я не люблю… (Задумчиво молчит.) Убеждён, войну необходимо пройти каждому мужчине. Если хочешь понимать что-нибудь про эту жизнь, про человеческую природу, ты обязан видеть и знать человечество в его самых разных ипостасях. Меня бациллой войны заразили такие авторы, как Геродот, Карамзин и прочие. Так получилось, что классики у нас писали либо про любовь, либо про войну. А я про любовь и сопли, капающие в глубокий колодец, читать категорически не хотел. Так что поневоле много читал о войне… Однако военная романтика в чистом виде меня совершенно не привлекает. Для меня война всегда была работой, там я зарабатывал хорошие деньги. (С улыбкой) Вопрос цены для Александра Невзорова всегда был решающим.

-Александр Глебович, а как вы- молодой, наглый, циничный журналист – выдержали испытание популярностью? Признаки звёздной болезни у себя замечали?
-Да уж, славой меня в своё время перекормили. Причём это перекармливание было в высшей степени жёстким и принудительным. Я чувствовал себя больным, который лежит под капельницами и ему искусственно через многочисленные трубки капают что-то инородное. Это было очень обременительно, но ничего не меняло в моей жизни. Со временем я стал испытывать отвращение ко всей этой шумихе, а потом и вовсе перестал её замечать… А звёздной болезни у меня точно никогда не было. В «Секундах» мы все на равных занимались полевой работой, и я прекрасно понимал, что наш успех во многом зависит от моих ребят, от нашей команды. И демонстрировать высокомерие или самодовольство в обществе этих людей было бы глупо. Между прочим, я как был полководцем, который спит со всеми на сырой земле и ест ту же самую, что и все, заплесневелую лепёшку, таким и остался. Поэтому со мной до сих пор работают люди из «Секунд», мы вместе уже 25 лет. Никто ещё по своей воле от меня не ушёл.

-В семье вы тоже полководец?
-Безусловно. И здесь у меня тоже всё в порядке. Мы с Лидой женаты около 20 лет, всю сознательную жизнь. Когда познакомились, ей было 11118 лет. И прежде, чем жениться, я подверг Лиду довольно жестоким испытаниям. Она была оставлена одна в деревянном разваливающемся доме – за городом, без воды, без газа, да ещё должна была ухаживать за двумя крохотными щенками. И Лида всё это выдержала с большим достоинством. После чего я быстро женился на ней, особо не раздумывая. (Улыбается.)

-Не смущало, что вы старше невесты на 15 лет?
-По-моему, это нормальная разница в возрасте, какая и должна быть у мужа с женой. Лида была совершеннолетней, и этого вполне достаточно. Так чего тянуть-то? Поскольку постыдные брачные ритуалы приматов не вызывают у меня симпатии и уважения, мы с Лидой просто поставили штампики в паспорта, и я поехал на работу.

-И на чём зиждется ваш долголетний семейный союз?
-Я не задаюсь такими философскими вопросами. Просто есть жизненная ситуация и я её исполняю. А все эти сопли по поводу вечной любви и глобальных планов на жизнь мне не присущи. Не умею и не люблю говорить о чувствах. По сути своей я совершенно не сентиментальный человек, наоборот- предельно циничный. И, по-моему, цинизм – неплохое качество, ведь это всего-навсего умение называть вещи своими именами.

-Дома последнее слово всегда за вами?
-Моё слово всегда первое и последнее, но выглядит оно как компромиссное. Понимаете, когда военачальник успешен и ведёт к победам ,солдаты, как правило, его слушаются. Для этого не надо ничего делать специально, это происходит само собой. Если ты силён и авторитетен, ты будешь руководить и властвовать. Я, к примеру, никогда не стучу кулаком по столу, ни на кого не кричу, даже голос не повышаю. В семье мне и без этого хватает авторитета и влияния. А стучание кулаком, по-моему, признак слабости. Если бы я себе такое позволил, для меня это бы стало несмываемым позором. Это значило бы, что я не умею навести порядок в семье, не умею поддержать дисциплину… Думаю, никакие крики мне не помогут, если я вдруг утрачу силу и авторитет в отношении своих близких. Это будет мне знаком: я старею, слабею, дряхлею. Так что у нас в семье всё по-честному: кто сильнее, тот и прав. (Улыбается.)

-Неужели у вас с супругой не случается размолвок?
-Нет, никогда! Это опять же очень важно в семейной жизни – не доводить до споров и ссор. Просто я знаю: любое инакомыслие надо давить даже не в зародыше, а ещё в «доэмбриональном» состоянии. Потому что если инакомыслию или противоречиям между супругами дать хотя бы немножечко вырасти, вот тогда с ними надо будет уже как-то справляться. И порой это может оказаться достаточно конфликтно или резко. Возникнут проблемы… Понимаете, искусство управления людьми заключается в следующем: с одной стороны, надо быть достаточно авторитетным, но с другой – ни в коем случае нельзя доводить легионы до бунта. Я это умею делать… Знаю, что в каких-то ситуациях лучше не настаивать на своём, а уступить. К примеру, Лиду совершенно не реально сфотографировать. Потому что она сама блистательный фотограф и придаёт этому процессу огромное значение. Для неё это очень сложный творческий ритуал - с выставлением света, с отражателями, с массой специализированных атрибутов, от которых я фигею. Мне все эти профессиональные заморочки совершенно не понятны. У меня к фотографированию дилетантский подход. Ну какие тут могут быть сложности? Нащёлкал фотографий, и всё. Однако я понимаю, что своим несерьёзным отношением к Лидиному делу я попросту оскорблю жену. А этого я себе не позволяю никогда.

-Правда ли, что вы жестоко контролируете жену, никуда её одну не отпускаете? С ней же повсюду рядом охрана…
-Да правда. Это у меня «секундовские» психологические травмы сказываются. Просто я хорошо знаю этот жестокий мир. И, осознавая опасность жизни, пытаюсь сделать для близких людей то, что в моих силах, - как-то защитить их, обезопасить… Надо сказать, я опекаю всех. Как только кто-то попадает мне под руку, с моей стороны сразу же начинается жёсткая и очень убедительная опека, из под которой ещё фиг вырвешься. (Смеётся.)

-Люда не пытается вырваться или это невозможно?
-Поймите, есть диктаторы-самозванцы. Это омерзительные люди, которые решили, что они могут командовать другими. Они невыносимы. А есть диктаторы по милости богов, подлинные. Они искренне любят тех, кем командуют. И осуществляют диктатуру так, что ничего, кроме этой диктатуры, другому человеку и не надо. Вот я из этой породы диктаторов. Просто не могу иначе… А в отношении сына я вообще большой перестраховщик. Сашка ежесекундно находится под присмотром взрослых: папа, мама, бабушка, няни – все крутятся вокруг него.

-Рождение ребёнка вы с женой планировали?
-Да ничего я никогда не планировал. Лида долгое время училась. А когда, наконец, окончила английскую академию искусств, видимо, просто пришло время. И родился Сашка. Знаете, единственное, о чём я в жизни жалею? О том, что не присутствовал при родах. У меня в это время были какие-то съёмки. А ведь это могли быть очень ценные физиологические наблюдения.

-Назвали наследника в честь себя?
-Нет. Просто, по-моему, это хорошее имя, нормального происхождения, ещё дохристианское. Так чего долго думать? Бывает, у меня возникает настроение повыпендриваться, и я называю Сашку Александром Александровичем и разговариваю с ним на латыни. А он слушает эту белиберду как завороженный. (Смеётся.)

-Старшего сына вашей дочери Полины тоже, кстати, зовут Александра. Она и её супруг, актёр Сергкй Горобченко, сделали вас дважды дедом. Как ощущаете себя в этом качестве?
-Никак. Внуков я не видел, потому что с Полиной мы вообще не общаемся. Так сложились обстоятельства, что я не принимал участие в её воспитании и, когда она была маленькой, мы практически не виделись. Сейчас я бы в принципе общался с ней. Почему нет? Полина сама по себе хорошая, замечательная. Но у них там в семье все сильно повёрнуты на православии. А когда мне начинают чего-то объяснять про эту свою религию, я не могу слушать, тяжело мне очень. Вообще избегаю общения с верующими людьми, потому что вера – любая – мне кажется полным абсурдом… Не знаю, нуждается ли Полина в своём так называемом папе. Наверное, если бы это было так, она приняла бы какие-то мировоззренческие решения и сделала бы выбор в пользу отца. Но, по-моему, она больше любит древнееврейский фольклор.

-Не совсем понятно, что вы имеете в виду…
-Под древнееврейским фольклором я подразумеваю то, что называют христианством.

-А что любит ваш сын?
-В свои три споловиной года Сшка больше всего на свете интересуется девочками. Мне кажется, у него сейчас единственная цель- поскорее достичь половой зрелости. (Смеётся.) У нас полно анатомических наборов, и он собирает скелеты собак, тигров, крокодилов, обожает рассматривать анатомические книги. Это дело его всерьёз увлекает и развлекает, а я с ним с удовольствием занимаюсь. Много читаю ему, но не детские книжки, а то, что сам использую в качестве лёгкого чтения. Вот недавно мы с ним читали воено-медицинский журнал за 1849 год, а именно описание пожара в поезде на Версальской железной дороге. Очень интересная статья, написанная хорошим языком. Сашка всегда слушает, когда я ему читаю. Возможно, просто терпит ради счастья быть папой, что вполне естественно для маленького, беззащитного человека. А любимые фильмы сына – «300 спартанцев» и «Пираты Карибского моря». Особенно ему нравятся в них финальные сцены – когда храбрые спартанцы идут в последнюю атаку, а пираты, потопив положительных персонажей, веселятся и ликуют. Сашка так же ликует и прыгает до потолка вместе с этим грязным, отвратительным сбродом. И это даёт мне надежду на то, что с человеком в будущем будет всё в порядке. (Улыбается.)

-В последние годы вы всерьёз занимаетесь лошадьми – пишете о них книги, снимаете фильмы, основали собственную школу. И супруга – ваш надёжный помощник: как учёный-ипполог редактирует ваши книги, ведёт фотохронику манежных уроков. Даже в загородном дому у вас есть конюшня с четырьмя лошадьми. Сына к этому делу уже приобщаете?
-Да, он с готовностью помогает мне кормить лошадей. У Сашки есть электромобиль, в который он складывает сено, а потом развозит его по вольерам. Иногда присутствует на занятиях – я же ежедневно сам работаю с лошадьми. Но, естественно, близко мы Сашку не подпускаем. Ему категорически запрещено к ним приближаться. Лошади и дети вообще не совместимы. Потому что здоровая сильная лошадь – я не имею в виду прокатных кляч – очень опасное существо. Даже самая доброжелательная из них составляет серьёзную угрозу для ребёнка.

-Саша по характеру похож на вас?
-К сожалению, он повторяет меня. Такой же, как я, ужасный. Вы меня видите уже в нормальном состоянии – сейчас я взрослый, обкатанный, жизнью отполированный. А был таким чудовищем! И Сашка – ещё маленький, но уже отъявленный хулиган. Никаких тормозов, как у его папы нет. Может вытворить что угодно. Вступить в драку с любым, кто подвернётся , - не только с детьми, но и со взрослыми. И хамить умеет, и дерзить. Очень властный, своенравный мальчишка, и со старшими не церемонится – угрожает, шантажирует, манипулирует нами.

-Вы его как-то наказываете в воспитательных целях?
-Нет. Разве что молчанием. Если не прав, какое-то время я с ним не разговариваю. Но Сашка, будучи абсолютным прохиндеем, знает, что достаточно формально извиниться, как я сменю гнев на милость и его прощу. Так что сын паразитирует на извинениях с такой же лёгкостью, с какой это делает папа. (Смеётся.) А вообще я стараюсь его не дёргать. Потому что в наше время дать ребёнку нормальное воспитание всё равно не возможно. Вот в Спарте правильное формирование детей ставилось во главу угла, и действительно, там делали удивительных людей. А наш декоративно-квартирный социум способен растлить любого человека. И от этого я сына уберечь не смогу. Но и отпустить в свободное плавание тоже не готов. Для меня главное, чтобы Сашка своей жизни особенно ни в чём не нуждался и занимался тем, чем захочет. А я буду немножко подруливать его судьбой. Так получилось, что моей судьбой никто не рулил. И сейчас, достигнув интеллектуальной зрелости, я понимаю, что меня могло занести чёрт знает куда – от северных лагерей особого назначения до … патриаршего престола. К счастью, и та, и другая участь меня миновала.

-А теперь, когда хулиганская юность и бурная молодость позади, вы можете сказать, что довольны тем, как сложилась ваша судьба?
-Об этом имеет смысл говорить только после смерти человека и ещё с учётом того, какая это смерть была. Так что давайте не будем забегать вперёд…(Улыбается.) Сейчас меня вполне устраивает уклад моей жизни, за много лет я привык к нему и не представляю себе другого. Встаю всегда в 6.30 утра и начинаю решать хозяйственные вопросы на конюшне – кормлю-пою лошадей. К 9 часам приходит наш комендант, и мы с ним на двоих распределяем уборочные работы в вольерах. Потом у меня занятия в манеже, после чего отправляюсь в город по делам – съёмки, монтаж материала, интервью… Хоть сейчас телевидение и не является важнейшей и трепетной частью моей жизни, но оно всё равно караулит меня за каждым углом – я снимаю фильмы и программы для Первого канала, постоянно обязан появляться на Пятом канале, потому что работаю советником у губернатора Санкт-Петербурга. Книжки пишу. Как раз недавно вышла новая книга «Краткая история цинизма». На этот раз не о лошадях, а о людях, о политике. А то меня часто упрекают в том, что я интересуюсь только лошадьми. Нет, это не так.

-Не возникает желания нарушить привычный уклад жизни, тряхнуть стариной и снова повоевать?
-Желания воевать за Родину из чувства патриотизма у меня нет никакого, потому что Родина предельно неблагодарна к своим воякам. А повоевать ради того, чтобы повоевать… Для меня это вопрос цены. Всё очень просто. Если поступит интересное предложение, я буду его рассматривать.

Наталья Дьячкова.
--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
*
Стр.68-76