[200x314]
Прочитал «Голод и изобилие. История питания в Европе» от Массимо Монтараи, изданную на северных территориях издательством ALEKSANRIA, Санкт-Петербург, 2009.
Для имеющих отношение к Коллегии «°33» книга из разряда «must have».
В суровом остатке вывод – для тех кто хочет избавиться от наведённых иллюзий в вопросах диет, здоровья и питания эта книга суровый и циничный приговор.
Лично я от некоторых устойчивых штампов, болтающихся где-то на окраинах сознания в качестве фона жизнедеятельности тушки человеческой избавился окончательно.
Думаю, что врождённый такт и политкорректность не дали автору книги проявить себя во всём великолепии.
Но, как говориться – умному достаточно.
Приведу всего две-три цитаты:

«…Кажется, будто в том, что касается питания homo sapiens выработал в течение веков удивительную способность физиологической приспособляемости, сообразуя свои потребности с имеющимися ресурсами, то обильными (например в охотничий сезон), то скудными. Отсюда его способность есть много, даже черезчур, но так же и довольствоваться малым (разумеется, до определённого предела). Эта черта, биологически присущая человеческому роду с тех пор, когда он жил, наряду с другими хищниками, за счёт добычи, повлияла на особенности культуры: противопоставление «изобилие-скудность» стало ментальным, не только физиологическим фактом и прошло через всю историю человечества, проявляясь в различных общественных устройствах. Только фантазия или выгода привилегированного меньшинства могла породить образы счастливой бедности, радостной неприхотливости большинства, вполне довольного собой. Может быть и верно, что полезно ограничивать себя в еде, но только тому, кто ест много (или, по крайней мере, может есть много), позволительно об этом думать. Только долгий опыт сытости может вознаградить за муки сдерживаемого аппетита. Тот, кто на самом деле голоден, всегда желает наесться до отвала: время от времени он это делает и почти всегда об этом мечтает».
(стр.120-121)

«…таким образом, напрашивается закономерный вывод, что население Европы в 18 веке (и на протяжении большей части 19 века) питалось плохо, во всяком случае хуже, чем в другие периоды. Расчёты в калориях, произведённые для отдалённых эпох и базирующиеся на непроверенных и отрывочных данных, всегда очень рискованны и, если говорить о деталях, неосновательны. В целом, однако, не подлежит сомнению, что на рубеже 18 и 19 веков отмечен некий исторический минимум продуктов питания pro capite; сравнивая данные, относящиеся к этому периоду, с данными, характеризующими другие эпохи, можно отметить, что самый низкий, граничащий с чисто физиологической потребностью уровень обеспечения питанием приходится на конец 18 – начало 19 веков, то есть на период быстрого и интенсивного демографического роста. Так что можно было бы утверждать (вопреки постулату Маккьюна), что именно прирост населения вызвал и недостаток продовольствия, и последовавший затем «выбор» продуктов питания и, наконец, существенное обеднение рациона, о котором мы говорим. Парадокс? Может быть».
(стр.179-180)

«В 1847 году в Манчестере было основано первое в Англии Общество вегетарианцев. Как всегда в таких случаях, то была элитная группа; выбор её членов основывался не только на традиционных мотивах, скажем на осуждении насилия, неизбежно сопровождающего забой скота, или на том, что они предпочитали растительную пищу как предположительно более здоровую и «естественную», но и ещё на новых аргументах экономического характера: земледелие, считали они, гораздо продуктивнее животноводства. Кроме того, появляется новая забота, так сказать «гуманитарная»: забота о жизни животных; их забой, обычно производимый в общественных местах, теперь вызывает ужас. Нетрудно заметить, что в основе таких изменений в образе мыслей лежит тот процесс «прогресса цивилизации» (и, соответственно, удаления от «природы»), который замечательно описал Норберт Элиас; прав и К.Томас, считающий, что речь идёт о явлении, типичном для городской, буржуазной среды, общества, которое оторвалось от мира полей и мира животных и привыкло воспринимать последних как домашних любимцев. Но можно рассудить и по-другому: не означает ли расцвет вегетарианского движения, конечно элитарного, но впервые организованного, получившего «статус», так же и более широкое распространения мясной пищи? Большее изобилие и разнообразие продуктов питания?
Сам накал происходивших в 18 веке по поводу мясоедения и вегетарианства (или «пифагорейской пищи») дебатов, которые мы освещали с точки зрения их идеологического противостояния тем ценностям в питании, какие защищал ancien regime, возможно, скрывал под собой поиски новых моделей, непохожих на те, что начинали складываться в обществе, где мясо становилось доступным для более широки слоёв населения – по крайней мере, в буржуазной среде. Именно к буржуазному обществу 19 века можно с полным правом отнести данное соображение, и не случайно новая организация вегетарианцев сложилась в Манчестере, одном из центров английской индустрии, где была наибольшая концентрация и труда, и капитала. Разумеется, в те времена мясо было достоянием лишь немногих социальных слоёв, но эти слои (особенно промышленная буржуазия) быстро ширились, и даже если рабочие потребляли только хлеб и чай – страницы, которые Энгельс посвятил их бедственному положению, не являются исключительно плодом ожесточённой социально-политической борьбы, - в среднем, городское потребление росло и требовало всё новых поступлений качественных продуктов питания. Мы уже упоминали о мясе и сливочном масле, которые ввозились из Ирландии.
Но сама логика промышленного производства вела к тому, что низшие классы не могли долго оставаться в стороне от потребления пищевых ресурсов. Чтобы функционировать, промышленность нуждается в потребителях; с тех пор кК сельское хозяйство, изменив свой экономический статус, превратилось из отрасли, непосредственно производящей пищу, в структуру, обеспечивающую сырьём пищевую промышленность, этой последней понадобилась более широкая социальная база для рынка продуктов питания. Кроме чая, который в повседневном обиходе многих уже заменил и вино, и пиво, английскому рабочему классу были предложены сахар, какао и всё более расширяющийся ассортимент продуктов по доступным ценам; наконец настала очередь и мяса».
(стр.188-190)


«…модель питания, связанная с эстетическим идеалом худобы и, как всегда, обогащённая соображениями здоровья, широко распространяется в Европе в первой половине 20 века, но ещё в 50-е годы в женских фигурах на рекламных щитах преимущественно запечатлён традиционный образ цветущего, «полного тела». Только в последние два-три десятилетия идеология худобы, кажется, одержала победу, хоть и не без бросающихся в глаза противоречий: «диетам» не столько следуют, сколько их обсуждают – и предпочтительно за столом. Однако несомненно, что в культурном плане отношение к еде поменяло знак: мы боимся переедания, как наши предки боялись голода. Подумайте, как изменилось значение слова «диета»: изобретённое греками для обозначения ежедневного режима питания (жизнедеятельности вообще), который каждый индивидуум должен выстроить согласно собственной природе и качествам, теперь оно стало обозначать – в общепринятом понимании – ограничение, изъятие еды. Скорее негативное, нежели позитивное понятие. Выбор, который предлагает общество потребления, связан уже не с нравственными ценностями покаяния, какие церковная культура на протяжении столетий вкладывала в отказ от пищи, но с мотивацией преимущественно эстетического, гигиенического и утилитарного характера (как заметил Барт, есть мало – и знак, и средство достижения успеха, а следовательно власти). Тем не менее трудно отделаться от впечатления, что поразительный успех «диет» в массах скрывает под собой также и подавляемое желание покаяться, отречься, так сказать, покарать себя, связанное с изобилием (даже избытком) продовольствия и с откровенно гедонистическими образами, которые использует реклама, предлагая различные товары (не только продовольственные). Несмотря ни на что, наслаждение по-прежнему вселяет ужас: слишком сильна религиозная традиция, учившая нас связывать земные радости с виной и грехом, и этот отпечаток не могут стереть дерзкие воззвания культуры, которая называет себя «светской». Уже в 60-е годы, одно французское демоскопическое исследование обнаружило, что реклама продовольственных товаров, открыто прославляющая радости чревоугодия, обречена на провал, поскольку вселяет в потенциальных потребителей чувство вины. Сейчас положение изменилось, однако же нельзя сказать, что совершенно исчезло стремление оправдать чем-то ещё, кроме наслаждения, свой гастрономический и диетический выбор: «полезную» еду воспринимают с гораздо большим энтузиазмом».
(стр.208-209)