По стенам мельтешат отсветы фар. Ночь колотит в кулаками в окна. Если приподняться и положить руку на оконное стекло, можно ощутить тугие, гулкие удары. По проспекту в ночь летят ошалевшие машины.
Нафиг. Даже шевелиться не хочется.
Там — суета на сорванном дыхании. Здесь — время остановилось. Полная, непреодолимая изоляция. Тотально иной мир. Чувствуешь себя рыбой в аквариуме.
Наверное, «евроокна» разрабатывались для гуманных европейских тюрем, а потом пошли в массовое употребление. Наверное, так.
Пространство, ограниченное стальной дверью и звуконепроницаемым стеклом. Иллюзия уединения. Одиночная камера со всеми удобствами. Шаг за порог — побег. Шаг с подоконника…
Сегодня в камеру зашвырнули временного постояльца. И мы коротаем эту ночь вдвоем. Хотя с таким же успехом могли пережить ее порознь. С другими или в одиночку.
В темноте ее тело кажется слепленным из белого свечного воска. Худенькая, как подросток.
Нащупываю локтевой сгиб. По пальцами вытянутые бугорки. Вскрывалась по молодости. Коряво и неумело. Поперек вены.
Все у неё перпендикулярно нормальной жизни. Говорит, так разводилась с мужем. Развелись, как и поженились, — в один день.
Ясенхуй, для нормального мужика вид ванны, заполненной багровой водой, в которой сжалось свечного цвета тельце, — пиздец какой аргумент. Мужик круто вывернул руль и рванул в нормальную жизнь. Она осталась в своей. Перпендикулярной.
Черное вино в бокале. Черные губы на прозрачном ободке.

— Я — алкоголичка.

Неуверенно так. Так дети ставят ногу на тонкий лед. Смелости не хватает. Одна надежда, что окликнут.

— Нет. Ты — психонафт.
— В смысле?

— Человек, путешествующий в бессознательном. Как Кусто под водой. Или, как рыба. Вино для тебя — средство от декомпрессии. Можешь не заморачиваться. Просто пей. Как лекарство.
— Как лекарство, не хочу.

— Тогда, как лимонад в детстве. Улыбайся и дыши носом в стакан.

Губы пахнут виноградом и ежевикой. Пино нуар.
Черная медуза на подушке. Черные провалы глаз.

— Он сказал, если я не приеду до двенадцати, он мне изменит с первой попавшейся блядью.

Три часа ночи.

— Это было в пятницу.

У нормальных людей начался понедельник.
Где-то на другом конце города мужик накачивает своей злобой первую попавшуюся блядь. Или просто накачивается водкой. Или пухнет гноем, как чирей, чтобы выплеснуть ей в лицо все, что перебродило и сгнило внутри. Хрен его знает, как он компенсирует ее ночные заплывы.

— Ты улыбаешься?
— Нет.

Пальцы щупают губы. Честно, я не улыбался.

— У меня с ним все серьезно. Я сейчас не могу от него уйти.
— Любишь?

— Нет. Хватит с меня любви. Теперь мне нравиться, когда обо мне заботятся.

Кажется, со своей боковой тропинки она опять выбирается на проспект нормальной жизни. Воровато протиснется в тугие ряды счастливо живущих без любви. Насколько ее знаю, не надолго. Или вытолкнут, или сама сбежит.

— Ты сколько уже не работаешь?
— Третий месяц. Ни строчки.

— Скоро начнешь.
— Так уверенно говоришь…

— Потому что знаю. Сам такой. Вынырнешь, не волнуйся.
— А если нет?


Ночь. Черное вино.