Надо что-то делать. Сегодня это ощущают многие из нас. Нет только столь же четкого ощущения "нас". И об это разбиваются все попытки организовать осмысленное коллективное действие. Но сейчас нам дается шанс. Возможность самим творить свое "мы". И, что важнее, делать это, не угрожая другим возможным "мы" и не покушаясь на индивидуальность каждого, кто согласен стать частью "мы" нашего. Я имею в виду нарвскую инициативу провести 7 февраля минуту молчания. В знак протеста, как говорится в заявлении, распространенном председателем профсоюза Балтийской электростанции Владиславом Понятковским, "против безрассудных действий политиков Эстонии".
Непосредственным поводом для этого заявления, как и для последовавших чуть раньше выступлений "Ночного дозора" и ветеранских организаций, опять стало выступление премьер-министра Андруса Ансипа. После встречи с лидерами оппозиционного союза "отечественников" и "республиканцев" (IRL) Андрус опять заявил о необходимости скорейшего принятия законов, которые позволили бы перенести с Тынисмяги Бронзового Солдата. Это при том, что недавняя попытка принять такой закон в парламенте была сорвана депутатами не только от сотрудничающих с Ансипом в правительстве центристов, но и реформистов, формальным лидером которых он является. Что заставляет усомниться в том, насколько Ансип (пусть даже и вместе с лидерами IRL-андцев Лукасом и Вескимяги — этакими Розенкранцем и Гильденстерном эстонской политики) вообще представляют эстонскую политическую элиту, не говоря уже о народе Эстонии. И сомнения эти только усилились после того, как Президент Эстонии, Ильвес, заявил в своей речи по поводу годовщины Тартуского договора, что перенос памятника не решает возникшей вокруг него проблемы.
|
Никаких сомнений не вызывает тот факт, что именно Ансип, причем, в гораздо большей степени, нежели спровоцировавший конфликт 9 мая прошлого года Юри Бём, способствовал созданию этой проблемы. И дело тут вовсе не в том, что Ансип убежден в необходимости переноса памятника. Бывший ответственный работник КПСС вправе как иметь какие угодно убеждения, так и менять их в году конъюнктуре. Дело прежде всего в том, что, если Бём выступил провокационно и для многих оскорбительно, но все же открыто, непосредственно обращаясь к собравшимся у памятника русским жителям Таллинна, Ансип все это время демонстративно игнорировал мнение более чем трети народа Эстонии. Ни массовый протест 27 мая прошлого года, ни последующие выступления в прессе (включая и разъяснения митрополита Корнилия и академика Бронштейна, которых Ансип самолично выбрал на роль представителей русского меньшинства в надежде таким образом легитимизировать свою личную позицию) не заставили премьера хотя бы обратиться к русским жителям страны, как того требовала ситуация.
Конечно, премьер давал интервью, выступал на пресс-конференциях и участвовал в прочих формальных процедурах, которые при желании можно толковать как обращенные ко всему народу Эстонии. Но проблема памятника как раз и коренится в том разрыве, который сложился между формально-демократическими процедурами и их конкретным воплощением на практике. В любой демократической системе та или иная группа людей то и дело оказывается в меньшинстве. Это нормально. Но когда одна и та же группа обречена оставаться в меньшинстве всегда, причем по тем самым вопросам, которые непосредственно касаются ее статуса меньшинства, речь идет о кризисе демократии.
Грань между таким кризисом демократии и дискриминацией тонка, но все же может быть обозначена. А в нашем случае просто требует обозначения, если мы хотим, чтобы наши протесты перестали наконец напоминать шекспировскую "повесть, рассказанную дураком, где много и шума и страстей, но смысла нет". Если "дискриминация" — это ситуация, когда привилегированное положение одной группы зафиксировано в законодательной системе государства, то кризис демократии — это положение вещей, при котором гарантирующая формальное равноправие законодательная система находится в распоряжении лишь одной группы. Я лично убежден, что в законодательной системе Эстонии трудно найти признаки формальной дискриминации. Исключения составляют лишь Преамбула Конституции, формирование отдельных избирательных округов и деятельность, а точнее, само существование Языковой инспекции. Но кризис демократии — налицо.
Коренится этот кризис не в законодательной системе как таковой, а в общественной сфере, в которой формируется отношение к уже действующим и еще только готовящимся законам. Общественной сфере, в которой русские практически отсутствуют. (Я говорю не о русских фамилиях, а русских позициях и русском языке.) Достаточно вспомнить сравнительно недавний кризис с футболками, призывавшими отправить в печи "коммуняк", и ту бурю, что разразилась потом в прессе. Тогда много и авторитетно говорилось о кризисе морали. Говорилось как "слева", так и "справа" ("справа" — даже как-то особенно проникновенно). Но когда за год до этого и всего за неделю до вступления в ЕС одна из ведущих газет опубликовала призыв собрать всех недовольных интеграционной политикой русских в концлагере на восточной границе, не последовало ни громких отставок, ни шумных обсуждений. Не последовало вообще ничего (если не считать следствием переход автора призыва на пост главного редактора главного же "культурного" еженедельника страны).
Практическим следствием из обозначенного различия между дискриминацией и кризисом демократии является то, что бессмысленно адресовать протесты и призывы "руководству страны", "безрассудным политикам" или "вышестоящим (европейским) инстанциям". Они живут (и правят) в своем, формально-гладеньком мире, в котором лукасы и вескимяги жонглируют совершенно справедливыми законами так же легко, как Розенкранц и Гильденстерн жонглировали формальной логикой. И точно так же вывести их из их привычного равновесия можно только гамлетовским: "Черт возьми, по-вашему, на мне легче играть, чем на дудке? Назовите меня каким угодно инструментом, — вы хоть и можете меня терзать, но играть на мне нельзя!" Что в нашем случае означало бы прорыв — нет, не в "органы власти", — а в общественную сферу, где и идет формирование власти реальной. Иными словами, представление (представление о самих себе и представление себя обществу) для нас важнее представительства…
Так уж случилось, что "русский вход" в общественную сферу Эстонии охраняет теперь Бронзовый Солдат. Тому есть много причин, главная из которых, конечно же, коренится в событиях 1939-45 гг. Прежде всего потому, что именно на основании определенной трактовки этих событий и произошло распределение законодательной власти (а точнее, власти над законодательством), лежащее в основе нынешнего кризиса демократии. Сегодня можно сколько угодно пытаться, как призывает президент, либо забыть об оккупации, либо изучить ее досконально. Но для большинства русских в Эстонии "оккупация" ассоциируется не с историческими фактами, которые можно изучить, а с измывательствами мелких чиновников Департамента гражданства и миграции, например, которые трудно забыть. А главное, с постепенным исчезновением всего русского из общественной сферы. Вплоть до того момента, когда после провала русских партий на последних муниципальных выборах, активно-политическое, а не музейно-"культурное", присутствие русских сжалось до маленького пятачка на Тынисмяги.
Скажу сразу, мне лично жаль, что памятник на Тынисмяги приобрел такое общественно-политическое значение. Было бы лучше для всех, если бы он оставался памятником павшим. Но то, что смысловая трансформация произошла, начавшись в 1995 году с государственной попытки ограничить доступ к памятнику, для меня очевидно. И это следовало бы признать как противникам, так и защитникам памятника. Признать по одной непростой причине. Когда 9 мая прошлого года Юри Бём пришел на Тынисмяги с государственным флагом, собравшихся возмутил не флаг как таковой. Произошло столкновение смыслов, которыми наделялся памятник. И вовсе не по линии оккупант — освободитель. А по линии, которую в гегельянских категориях (а они в данном случае самые адекватные) можно обозначить предельно просто: господин — раб. (Для диалектику учивших не по Гегелю замечу, что в известном фрагменте "Феноменологии Духа" "господин" дает "рабу" закон как средство достижения самореализации и свободы.) И именно об этом, пусть и в далеких от философии выражениях, шла затем речь в передаче "Репортер", на которой, судя по всему, и основывалась первая реакция Ансипа.
Я не случайно сказал, что в этом следовало бы честно признаться не только противникам, но и защитникам памятника. Причем, защитникам всех мастей. Само по себе разнообразие смыслов не является проблемой. Культурный империализм, по словам лауреата Нобелевской премии из ЮАР (а уж там знают, о чем говорят) Дж. М. Кутцзее, заключается не в отрицании разнообразия, а в том, что твою, вполне даже своеобразную, идентичность конструируют за тебя другие и запихивают ее тебе в глотку. Сейчас президент Ильвес (уверен, из лучших побуждений) предлагает каждому праздновать "свою победу". Но разве в этом дело?! Вопрос в том, кто, как и где будет определять смысл, значение "своей" победы. И когда за меня берутся это делать Ильвес, Кленский или Путин, на язык просится гамлетовское Sblood! Или слова самого Ильвеса, сказанные им однажды "Уолл Стрит Джорнал", которые я привожу в переводе, точно передающем не только смысл, но и звучание оригинала: "Ну кто ты, бля, такой, учить меня, кто я?!"
Вот именно поэтому мне лично ближе позиция эстонского националиста Юри Эстама, который, несмотря на всю свою плохо скрываемую (если вообще скрываемую) нелюбовь к русским, сумел увидеть в полицейском оцеплении на Тынисмяги нарушение наших общих конституционных прав на личное самовыражение, нежели позиция Дмитрия Линтера, увидевшего в полицейской ленте прежде всего запрет на возложение цветов 22 сентября, то есть, запрет на выражение лишь одной групповой позиции. Ближе потому, что, хотя полиция оштрафовала Линтера, а не Эстама, позиция последнего и точнее, и радикальнее, поскольку направлена не на гарантированное Конституцией исполнительное право власти охранять закон и порядок, а на присущую власти амбицию монопольно определять смысл закона и порядка.
Упомяну еще одну позицию, которую могу понять, но не могу разделить. Позицию Михаила Лотмана, участвовавшего в семиотической экспертизе памятника в Лихула, мужественно сражавшегося с министром юстиции (и, как теперь выясняется, "совестью Партии Реформ") за право прыщавых "юзеров" писать все, что им вздумается, в интернет-форумах… и не сказавшего публично ни слова о возможных смыслах памятника на Тынисмяги (не говоря уже о настойчивом отказе премьера видеть какой бы то ни было смысл в русских протестах).
Я понимаю, что в Бронзовом Солдате можно, при желании, видеть только символ советского тоталитаризма. Понимаю и то, что проявления тоталитаризма можно увидеть и в действиях иных его теперешних защитников. Но я не согласен с тем, что у памятника может быть только один смысл. Как не могу принять и то, что всех защитников памятника надо строить в одну колонну. Даже если некоторые из них только и мечтают построиться. Ни смысл памятника, ни мотивы его защитников не высечены в камне. И за то, и за другое требуется бороться. Иногда и с защитниками, и с нападающими. Не забывая при этом о том, что порой методы борьбы становятся ее сутью. Вполне можно представить, но трудно принять такой исход нынешней ситуации, при котором памятник останется на месте, но будет означать поражение, как для эстонцев, так и для местных русских. В том, например, случае, если его оставят так, как убрали монумент в Лихула: втихаря, по никому не ведомому соглашению "в верхах", из неких "высших соображений".
И вот тут можно вернуться к нарвской инициативе. Она хороша уже тем, что не строит никого по колоннам, не навязывает никому единых для всех "сакральных ценностей", наглядно демонстрируя при этом условность партийных границ и лояльностей. Но главное — предлагая минуту молчания, она красноречиво говорит о самом важном: о том, что ключевая проблема кризиса в том, что нас, живущих в Эстонии русских, не слышно, как бы громко мы порой ни кричали. Не слышно не только потому, что кто-то злонамеренный не хочет слушать. Но и потому, что очень часто нам просто нечего сказать.
Но Бронзовый Солдат — не тот случай. Тут мы можем и должны сказать, что мы есть, мы — здесь. Уж какие есть, но люди, а не дудки, и играть на нас нельзя. Осталось только научиться говорить так, чтобы за этим неизбежным и во многом навязанным нам "мы" не терялись отдельные голоса, отдельные человеки.
Предложение нарвитян дает такую возможность. Возможность остановиться на бегу и, не сбиваясь в колонны, никому не угрожая, обозначить свое присутствие. Посреди спешащей улицы. На виду у привыкших видеть в нас только коллег-сослуживцев. На пятачке перед Бронзовым Солдатом. Да просто дома. Но по всей Эстонии. Каждый — сам. И все — вместе…
Конечно, до 7 февраля осталось мало времени. Но минуту молчания можно повторить и через неделю. И потом — снова. Сопровождая это реализацией прекрасного предложения Михаила Петрова — всем, кто готов явственно обозначить свое личное присутствие в общественной сфере, выставить, начиная с 7 февраля, в окнах своих квартир свечи. Как напоминание о том, что ни одним законом, из тех, что обещал в ударные сроки принять Ансип, не решить проблемы. И конечно, все эти дни продолжать нести цветы на Тынисмяги.
Ну а поставить зримую точку в этом затянувшемся кризисе, можно было бы своеобразно вернувшись к его началу. Одновременно и повторив, и перечеркнув то, что сделал 9 мая Бём. Придти 24 февраля на утреннюю церемонию к Длинному Герману. Не с плакатами и знаменами, а с цветами. Не для того, чтобы "испортить чужой праздник". И не затем, чтобы, как это делают перед телекамерами некоторые, официально отметиться на предмет лояльности. А просто потому, что мы есть и здесь. Это и наша страна. Даже если это почему-то все еще приходится доказывать не умеющим слушать.