Моя бывшая учительница уходит из школы. Нет, до пенсии ей еще далеко. И учеников она любит, и свой предмет — русский язык и литературу. И все у нее всегда получалось, и все было: отличные знания, контакт с классом, внеклассные мероприятия… Мы ее обожали.

Моя бывшая учительница уходит из школы потому, что она больше не пойдет сдавать экзамен на знание государственного языка. На так называемую среднюю категорию. Она уже сдавала раньше: на требуемую тогда категорию С. Которую, против ожиданий и всякой логики, приравняли не к нынешней средней, а к начальной: вместе с категориями А и В. Одна-единственная буковка — D — попала в среднюю категорию. Такая вот "неевклидова" арифметика: шесть, разделенное на три, дает в результате не два, а три, один и два.

Но раз надо — значит, надо. Моя учительница отправилась на экзамен, а в перерыве между письменной его частью и устной упала в обморок прямо на лестнице. И когда ее привели в чувство, решила: это все.

Есть люди, которые знают предмет, а есть люди, которые умеют сдавать экзамены. И далеко не всегда наличие знаний совпадает с наличием умения. Эта нехитрая истина известна всем со школьных лет, когда мы впервые наблюдаем, как сыплются слабонервные отличники и как бодро рапортуют экзаменаторам троечники с лицами игроков в покер. И чем старше становится человек, тем… Тем что? По-разному бывает. Кто-то "закаляется в боях", а у кого-то, наоборот, нервы начинают шалить. И особенно это касается тех, кому на экзамене приходится менять привычную роль с точностью до наоборот: из испытующего превращаться в испытуемого. Это как генерала в рядовые разжаловать.

По свидетельству многих, на экзамене по государственному языку царит жуткий прессинг: даже при самых доброжелательных экзаменаторах. Доброжелательные не надевают презрения на лица, не беседуют с тобой сквозь зубы, не смеются над твоим акцентом… Но все равно они носятся по аудитории, заглядывают в очечники и под столы, рассаживают, как им вздумается, а чтобы уговорить их выпустить тебя, извините за выражение, пописать, необходимо потратить минут 15. И просить следует униженно, а просьбу сопровождать телодвижениями, призванными продемонстрировать, что сил терпеть больше нет.

Для моей учительницы последней каплей стала именно такая картина: мальчик лет 35 долго "просился". Наконец, одна из теть сжалилась и отвела его в туалет. Наверное, в женский, иначе какой смысл в сопровождении? И учительница "забоялась": а вдруг ей тоже захочется? И что тогда — ныть, канючить, валяться в ногах? Еще одна женщина на экзамене плакала — ее намеренно посадили подальше от сына. И какой в этом смысл, если все равно экзаменаторы рыщут по аудитории?

Каждый из этих двух случаев — стресс не только для их главных героев, но и для всех присутствующих, которые вместо размышлений о превратностях "осастав кяэне", тут же начинают примерять ситуации на себя. И некоторые после такой примерки теряют сознание. А потом решают, что жизнь дороже категории.

Итак, моя учительница уходит из школы. Именно сейчас и добровольно: пока не выгнали с позором. А кого будет волновать, что она знает все тонкости родной словесности? Кого заинтересует, что ее кругозор далеко выходит за рамки предмета? Кто обратит внимание на то, что она правильно изменяет русские числительные и дружит с ударениями (способность по нашим временам редкая)?

Кругом — навалом знакомых старшеклассников, так все при репетиторах — не от троек избавляются, а науки постигают. И репетиторы рассказывают им, какие были писатели, и что они насочиняли, и какие процессы происходили в русском языке, и что такое "амфибрахий"… А гимназисты удивляются, потому что в школе ни о чем подобном не слыхивали. Наверное, у их учителей экзамен по эстонскому сдан аж на высшую категорию. И еще одно. Моя учительница сказала мне, что ее совершенно добило: реакция средств массовой информации на ошибку в эстонском языке, допущенную одним из русских работников сферы образования.

"Нам внушали на курсах, что мы должны всюду стараться говорить по-эстонски, что ошибки и акцент — это не важно, никто над нами смеяться не будет, наоборот, оценив наши старания, отнесутся с симпатией. И вдруг — такая гадость. Разве порядочно издеваться над человеком из-за оговорки, допущенной в стрессовой ситуации? Эстонским журналистам, если им не стыдно, стоит оборотиться на себя: они не слышат, что несут, когда говорят не на родном языке. Часто это английский с очень забавным акцентом. Но самый большой шок для меня — реакция некоторых именно что "русскоязычных" журналистов. Так стало противно!" — сказала моя учительница.