Я аутист истерического типа. Во как. Даже не интроверт, а аутист. Истерический потому что возмущаюсь громко, подробно, с примерами, но аутист, потому что в никуда. Иногда вообще могу забыть о том, что в комнате я не один. Крайне легко общаться с шизофрениками – они о своём, я о своём и друг друга очень понимаем. Именно. Потому что даже не пытаемся, а просто вслушиваемся как в чужой язык. Как-то я рассказывал уже самые светлые воспоминания у меня остались от чужих стран. Когда я был единственным носителем своего языка. То есть мне конечно что-то там в обрывках переводили, но перевод, а тем более частичный – это ж песня просто. А так…. Это было самое чудесное – я молчал, имея на то и право и прочное объяснение, улыбался небрежно, скорее намеком, наброском, чем настроением и мне было хорошо. Вот парадокс на самом деле – я очень много говорю, я говорю бесконечно много – так же как пишу. Длинными запутанными предложениями, словно читая стихи, я рассказываю, расписываю, вышиваю гладью слов, а собеседник постепенно стекленеет глазами и проваливается в грезу, чтобы потом резко очнуться когда у меня в конце концов иссякнет запал. Я много говорю. Но я ненавижу говорить. Мне задают вопросы, на меня умоляюще смотрят – ну создай декорации, ну пожалуйста, ну помоги, мне то нечего, я не умею. Мне задают вопросы – люди, ситуации, момент и я включаюсь как патефон, меня заводит как механическую игрушку и я как мифический кролик отбиваю словами ритм. Только говорить я не люблю. Как ни странно, но я люблю молчать. Знающие меня лично могли бы насмешливо ухмыляться – рассказывай, дескать. Но всё упирается в декорации момента. И именно поэтому с мужчинами мне проще. Женщин я люблю, но с ними постоянно нужно говорить. Они любят ушами, слышат ушами, чувствуют ушами. Может быть не все, но слишком многие. Мужчины, с их детским максимализмом и наивной верой в серьезные вопросы, чаще позволяют молчать. Их попытки выглядеть серьезными умиляют и можно просто слушать как они несут ахинею, выстраивают абсурдные в своих глупостях суждения и блестят глазами от гордости за «мужские вопросы». Это так удобно на самом деле – не передать в словах. Самые уютные ситуации из возможных – это когда мужчины говорят о «мужском» или когда вокруг носители чужого языка. Вот тогда меня расслабляет и мне даруется шанс не кривляться. Никакого интереса, никакого любопытства, никакого внимания – придаешь лицу соответствующее выражение и просто слушаешь как секунды стучат по крыше мира. И тишина. Внутри. А чужие голоса – это всего лишь шепот реки. Забавно – практическая астрология в картинках: у церберов врожденный иммунитет на сирен. Может быть потому что эти сгустки вечно сдерживаемой ярости тугодумы, нет, не по мыслям – по ощущениям. Они долго прислушиваются, принюхиваются, присматриваются и медленно, крайне медленно генерируют эмоции. Люди делятся на тех кто быстро, поверхностно, мгновенно чувствуют в себе перемены настроения и тех, кто настроение собирает по каплям.
Не знаю. Всё это конечно странно. Нет, самое точное из всех возможных объяснений это как раз глупая и слишком общая характеристика шизоидов. Это да. Собственный мир и не способность это свое с общим сочетать. А странно, что несмотря на все пункты кого-то тем не менее воспринимаешь корректно, а кого-то нет. Если быть серьезным, то самым ярким будет безопасность – я никогда не чувствую себя в безопасности, чувство опасности, потенциальной угрозы от мира вообще, если принимать его в целом, неприятие, неприязнь ко всему внешнему – это ключевой момент. Самое яркое. Если пытаться проанализировать то даже мысль о попытки себя с миром разделить вызывает негатив. Я – это я, мир – это мир, и мне не хочется себя с ним объединять. Даже в мелочах. Он неприятен. Мне понравилась строчка про переводчика – находишь кого-то кто выступает для тебя переводчиком этого странного, неприятного и вызывающего чувство настороженности мира. Только не в знаках или символах, их я вижу абстрактно. В ощущениях. Эмоциях. В сфере сензетивности, в плоскости прикосновений. Кто-то кто будет касаться мира вместо меня и рассказывать мне какой он на ощупь. Самое забавное в этом, что найдя (условное нахождение – по ощущениям и личному восприятия) подобного переводчика весь остальной мир просто перестает существовать. Его просто нет. Он просто теряет значение, определения и необходимость. Его просто нет. То есть он конечно где-то там есть, но для меня его нет. Есть то, что показывает тот другой, но то что показывает другой это не мир, это его интерпретация, с его запахом, его ощущениями и его оттенками. А другой и выбран именно потому что сам по себе ощущается как приятный. Так что и интерпретация кажется, ощущается приятной и даже забавной. Всё время ходишь на границе с помешательством. Пограничное состояние – это норма, обратное – обострение. Где-то рядом всё время есть ощущение иной плоскости, двери, входа, окна в нечто совершенно иное, не укладывающееся в рамки пришедшие из вне, того что вынуждает, принуждает, побуждает. Другой угол зрения. И его боишься, потому что смутно чувствуешь, что если эту грань перейти, то вход в эту, относительно адекватную к миру вообще, будет закрыт. А это опять же – опасно. Мир можно не любить, миром можно пренебрегать, но на него нельзя не обращать внимания. Что-то воспринимаемое как твоя личная норма и ненормальность для того что вообще, во вне и в общем. Пограничное. Шагнуть туда значит утратить связь с реальностью, которая и есть мир. Обрести свою собственную, уравновешенную, сбалансированную и полностью выстроенную реальность, но потерять связь с этой. Только вот эта, в отличии от той умеет быть весьма болезненной и ощутимой. Ты можешь ее не видеть, ты можешь ее не понимать, но ее тычки ощущаешь весьма ярко. Быть слепым и не знать когда нужно во время пригнуться. Собственно именно к этому всё и сводится. Ты слеп, ты полностью лишен осязания, но ты можешь научится по слуху реагировать так, чтобы удары проходили мимо. Да, это очень утомляет – тебе самому слух в подобном качестве не нужен, но тебе приходится его тренировать, заострять лишь потому что рядом постоянно присутствует нечто, чему ты даешь имена, названия, но в глубине ощущаешь просто как нечто. Нечто, что не есть ты. И вся сложность в поиске поводыря. Критерии для выбора вполне очевидны – приятный на ощупь, чутко реагирующий на твои реакции, не так важно насколько он понимает, что, как и почему с тобой, сколько просто умеет ощутить необходимость поворота или изменения в оттенках внутреннего напряжения, просто умеющий ощущать, понимание не важно и не нужно, оно может ошибиться, а вот инстинкт – нет. Он должен иметь хорошую память, чтобы запоминать схемы, маршруты и все другие линии и он должен быть сильным. Подобную аналогию можно продолжать до бесконечности, но в общем то всё и так ясно. Подход совершенно иной, чем обычно. И привязанность возникающая в итоге прочнее, глубже и ярче, чем могло бы показаться. Только она иная. Она не такая как было бы естественным. Разумеется. Мы не можем не разделять себя и то, что во вне. Что в свою очередь вносит большой процент ошибок. Излишнее разделение, как и излишнее объединение мешает быть объективным.
Приязнь к кому бы то ни было мне проще определить как картинку, символ всплывающий в сознании. Рисунок. Уткнуться в плечо и всё забыть. Закрыть глаза, отвернуться, забыться и слушать только биение пульса, чувствовать только запах, слышать только дыхание. Символ безопасности. Никакого эротизма. Исключительно символ отстранения. Вот это плечо – это реальность, а всё остальное – вычеркнуто, выброшено, отринуто. Ничего другого нет. Оно есть, но где-то. Не здесь. Картинка не обязанная быть буквальной. Так же воспринимаешь слова, молчание или любой знак внимания. Это символ. Картинка ощущения внутреннего. Моя зависимость – это зависимость от наличия реальности. Я – не реален, я – спутанное, смутное, состоящее сплошь из цифр которые сам не понимаю, это как вязкое облако, что-то размытое, меня нет на самом деле и ощутить себя плотным, четким, объемным я не могу. Вокруг – непонятное, странное, какими то извращенными привкусом ощущений вспышками желаний, жесткое, в углах, лишенное привычной и легко принимаемой размытости. Это тоже не реально. Один полюс – это моя размытость, другой – это внешняя угловатость. Круги и прямые. Не совпадают, не сходятся, не сочетаются. А тот другой, в чье плечо я зарываюсь в попытке убежать от двух полюсов, которые давят, тянут в разные стороны, беспокоят, смущают, заставляют вздрагивать, два полюса сходные лишь в одном – «нервное», «нервенное» даже, так вот другой – это реальность. Потому что его ощущаешь как некое среднее, углы с плавными очертаниями, сглаженными линиями. Нечто что существует по середине. И привязанность тут тоже странная, если принять за гипотезу некой условной серьезности того нереального, что реальность внешняя. Это единственное, что реально, а всё нереальное можно стереть, забыть, вычеркнуть. С нереальным как с воображаемым можно как угодно – его всё равно не чувствуешь. Это лишь форма для бреда, это тоже бред, которым называешь все мысли, все ощущения вызывающие неопределенность и беспокойство. Не вопрос выбора, с нереальным можно поступать как угодно – оно сон, призрак, кошмар снующий перед глазами и притворяющийся жизнью. Конечно это в острой форме, на момент определенности, когда нет сомнений. А сомнения почти всегда – что из того что ты всё-таки реально. Постоянное ощущение, что ты так и не проснулся. Что ты просто никак не можешь проснуться и потому путаешься, ошибаешься, теряешь четкость. Четкость – символ реальности. Когда идет дождь и капли падают на мою кожу я точно знаю, что это реально. Это чувствуешь. Но когда дождь за окном то кажется, что это рисунок и никакого дождя на самом деле нет, а там, за стеклом может быть всё что угодно, начиная от бетонной стены и заканчивая пустотой. Всё время подозреваешь что есть ты и есть пустота завешенная рисунками. Сказка о нарисованной двери. Всё время боишься, что если не будешь аккуратным то проткнешь носом тонкую бумагу. А там – ничего. Совсем. Там просто ничего нет. И если прореха объявится, образуется, заявит себя, то все стены покроются трещинами и ты останешься наедине с этим ничем. Это тоже страх. Страх, что там на самом деле ничего нет и страх, того что это ты не можешь увидеть. Страх один, из двух половинок. Сойти с ума и оказаться нормальным. Пограничное состояние. Состояние неопределенности. Всё время надо быть осторожным, особенно с собой, чтобы ненароком не нарушить тонкое равновесие. Постоянно балансируешь между ничем и чем-то. Одинаково чужых. Постоянно на грани. Вот – склеил себя, как-то слепил, склеил, составил из разрозненных кусочков некое целое, чуть другое, изменившееся с прошлого раза, но целое. И вроде бы уверен, устойчив, почти прочен. И тут вспышка – слов, знак, символ, жест. Что-то. Крохотная деталь. И вдруг всё начинает рушится. Всё и сразу. Опадает, оплывает как воск, стирается размытой акварелью. Рисунок на который плеснули водой – и краски стекают и становятся лужей. Опадает, оплывает, растекается. И ничего нет. Ни уверенности, ни устойчивости, ни определенности. Вообще ничего. Просто деталь, мелкий штрих, брызги воды – и ничего. Всё развалилось, расклеилось, распалось. Вместо целого одни огрызки. Мусор плывущий по течению реки. Но как-то же надо быть, продолжать оставаться, надо, не возможно не целым, надо – целым, слепленным, склеенным, собранным. А не можешь. Не получается. Иногда стараешься долго и как то выходит, а иногда нет. И тогда кричишь беззвучно – дай мне повод, помоги, у меня не выходит. Кричишь и от собственного крика, который так и не написан, не произнесен, не звучит, лишь где-то внутри пульсирует на одной ноте, сходишь с ума. Сойти с ума – символ неопределенности возведенной в абсолют. Потребность в чужой потребности сделать тебя определенным. Необходимость чувствовать чужую, иную, не свою необходимость. Ощущение. Ощущать нечто смутное в другом, что называешь потребностью в тебе. Внимание, знак, символ – не важно. Слово, прикосновение, умоляющий взгляд – не важно. Что-то. Что-то что будет ощущаться как потребность. Пусть возможно болезненная, не важно, это не имеет значения. Главное чтобы сильная, целиком, тотально, всем существом. Не важно как на самом деле, главное чтобы в это верилось. И тогда собираешься, составляешься, складываешься и становишься определенным. Может быть размытым по краям, но всё же определенно. «И в начале было слово» - не верно. В начале была потребность. Потребность слово сказать. Дикое желание чтобы слово прозвучало. И слово случается. Происходит. Оно становится плотью. Была тьма и ничего не было. И родилась тоска, дикое желание чтобы нечто родилось. Без цели, смысла и названия. Просто что бы в ничто было нечто. Символ или аллегория. Мне плохо – я распадаюсь на осколки и где-то внутри, молча, безнадежно ною – ну пожалуйста, скажи мне что-нибудь. Не важно что. Что-то. Покажи мне. Дай мне почувствовать твою потребность во мне. Сейчас. Не завтра, не на будущее, только на сейчас. Дай мне увидеть твой взгляд. Ощутить. Что угодно – глупое, простое, непонятное, можешь не говорить о себе если боишься, это тоже не важно, можешь не показывать себя, если это ощущается тобой как боль, болезненность, даже если назовешь боль стыдом, не важно. Просто дай мне что-то. Можешь хмурится, сердится, дрожать едва сдерживаемым бешенством, устало бессердечно или равнодушно – не важно. Дай мне что-то в чем я почувствую твою потребность. И меня соберет, склеит, сплавит заново. Не меня, кого-то иного, с ошибками и пропущенными кусками, но всё же целым. Это и есть зависимость. Большая чем чувства, эмоции или мысли. Иная. Даже не рассказать словами, не нарисовать знаками – просто ощущение. Это невыносимо. Большей частью. Большим временем. Невыносимо – быть постоянно раздробленным. Это сам не можешь понять, принять, просто ощущаешь. Оно есть, но в нем невозможно. Невыносимо. Конечно как-то учишься уловками – как себя обмануть, притупить, приглушить. Но уловки трудно и не всегда удачно. Через раз. А если вдруг ты – это как вспомнить. Вспомнить, что реальное всё-таки есть. Пусть даже условно и относительно. И стены снова собираются, вырастают, обретают плотность. Стен снова можно касаться и они не исчезнут от прикосновений, не растают и не потеряются. Это так просто, что совершенно не возможно объяснить. Не передаваемо. Не разделяемо. Любая попытка описать получается искаженной, неправильной. Любая попытка понять подобное умозрительно становится увлекательным или не очень сюжетом, фильмом, картиной. Но это не тоже самое, что быть в картине внутри. Можно научится определять симптомы, запомнить связи между жестом и ответом на жест, но это не то. Это наука о том что будет если. Сказать, сделать, выразить. Но косвенное – понимание, а не прямое - ощущение. По большому счету такая жизнь и есть кошмар. Они никогда не снятся. В снах всё призрачно, иллюзорно, но четко. Там нет поводов для страха. Настоящий ужас – это полная неопределенность. А просто пугающее, опасное – чего его бояться, с ним можно бороться, его можно менять и исправлять. Его можно принять. Неопределенное принять невозможно. Кошмар – это наяву ощущать неопределенность всего, а сны – это отдых, отдохновение, утешение.
Понятое дело, что как то «до» я справлялась. И как то смогу и сейчас. Вопрос можешь или нет не стоит если нет выбора. Вопрос в другом – как и насколько. Посмотрим – мысль ушла. <Отпустило?> Но надо отметить, что как истинный Вини-Пух, а он несмотря на всякие разные грязные инсинуации был первым из описанных подробно шизофреников я понимаю только простые утверждения. Это вот я могу бесконечной цепочкой отсылая одни определения к другим и так пока идея не потеряется в дебрях и зарослях. Это я могу, но это не значит, что я могу это понять извне. Понять адекватно. Длинные сложные фразы рождают ассоциации, аллегории, они превращаются в гипертекст который я генерирую внутри. Сливается и разделить где я, а где не я невозможно. «Ты не забывай, что длинные слова меня только расстраивают…», а вот простые меня шокируют, зато утешают-)