Ибо мы так же слепы, нет, мы в тысячу раз более слепы, чем этот старый человек в коляске. Нам шепчут, но мы затыкаем уши, нам показывают, но мы отворачиваемся. У нас нет веры: мы боимся поверить, потому что боимся, что нас обманут. Мы уверены, что мы – в гробнице. Мы точно знаем, что во тьме ничего нет. Во тьме ничего быть не может.

1 марта. Первые числа вызывают желание, чтобы обязательно с длинным пояснением, на целый абзац или даже на два, отрывочными сочетаниями, пунктами плана, который никто не разбил на цифры. Смешать и аннотацией к ненаписанному оставить. 1 марта – день двенадцатый, или триста шестьдесят восьмой от начала времен, а снег всё идет и плевать хотел мир на наши убогие календари и снова минус, хотя еще вчера был плюс и всё как обычно заледенело так и не успев растаять. А мы ждем весну, не перемену погоды и легкие сандалии вгрызающиеся в пыль городов, дорог, дней и времени, но идею, мечту о переменах, иллюзорную вышивку воображаемых протуберанцев свежести жизни иной, другой, не знакомой, не той, что прежде и вчера, с привкусом тухлой воды безысходности. Мы ждем повода поверить, что всё может быть иначе. Весна. Календарная, в сознании (душе, мыслях, мечтах и всё через наклонную, потому что грань «между» призрачна и условна). Мы всё время ждем повода, чтобы поверить. 1 марта – первый день новой жизни, понедельник, новый отсчет, иные измерения иных выборов. Притворство – мы снова притворяемся паломниками, тогда как на самом деле как и вчера туристы на празднике в сиротском доме, где все убого и жалко, а где-то внутри душит и тоскливо подсчитывает растраченные в пустяках вечности. Конечно читаю. Что еще я могу делать. Я читаю о чужих потерях, чьи рубище и гнойные язвы прикрывают плащом из хорошего слога и красочных определениях и мне становится смешно – я ведь тоже так же, просто в другой тональности, но рисую, вывожу призрачный плащ, чтобы прикрыть, укрыть, утешить, не себя, но другого, которого в себе помню и иногда слышу как он плачет и мечется, укоряя меня – ну что же ты, что ж ты так то… Марта первого. Первого отчего и зачем? Привычно, а где-то рядом и месяц другой и дата, и другие ассоциации. А природа плевать хотела на наши скудные сны о жизни, которая никогда не наступит. Конечно читаю. Чем еще я могу заниматься в этой игрушечной жизни, выложенной словно спичками из слов и смутной потребности как-то иначе, знать бы еще как и кому. Всегда читаю, это только кажется, что иногда пишу, а на самом деле всегда читаю и проговариваю про себя на память осыпавшимися осколками букв. Игра такая была – черная пластмасса и буквы белой краской, и составляешь, выбираешь, выдумываешь и так до конца пока квадратики, розданные словно карты ровным счетом в каждые руки, не закончатся. А тогда всё – финита, фине, энд, конец. Игра закончится и можно снова начинать жить?. Неуверенность знаком вопроса.
Теперь чаще смеюсь. Несерьезность разлилась по жилам и кривляется самозабвенно, забывая оглянутся, опомнится, задуматься, просчитать варианты. Вчера списываемся и мне доверяют: «знаешь, а вот это было вообще никому». Я послушно переспрашиваю: «что, правда? Совсем-совсем никому?». И мне кивают и доверчиво сопят на ухо: «совсем-совсем». А я вожу ладонью по жестким прядям и меня уносит вихрь. Меня несет и я оракулом, нежностью ладоней, которыми не касаюсь, самозабвенно вру: «а так всегда, оно всегда никому, это уже потом подбираешь адресата, а на самом деле никому, в никуда. Это просто слова, они рвут гортань, стоят судорогой в горле и выплевываешь их кривыми строчками. Это просто слова. Это настроение, разлитое в воздухе, вдруг хочешь на себя одеть, примерить, приладить. Это просто слова. Они просто есть, и просто иногда их хочется еще и помнить. И пишешь, никому, в никуда, а потом отдаешь адресату как плату за те отрывочные секунды в которых всё было просто и не знание теряло смысл». Я самозабвенно вру, и с каждым словом верю себе всё больше, вдруг чувствуя, что именно так и никогда иначе. Все слова всегда были тебе. Есть только «Ты» и я. Ты в кавычках условий и обстоятельств, смазанными фотографиями на которых не поймешь где профиль неба облаками, а где профиль другого. Ты в кавычках условием имени. С большой буквы, чтобы ударение подчеркнуло вкус голоса, который не помню, но знаю когда мысленно перекатываю мягкое «тыыыыы». И я – просто, с маленькой, без различения. Потому что я – это всегда только я, никогда больше, единственная переменная которая всегда известна заранее. А все слова были тебе. Тогда, ранее, давно, в прошлом и будущем, когда тебя даже еще не было или уже не будет, и даже тогда. Они всегда были тебе и твое имя стояло в заглавии, когда слепым кутенком тыкался в пустые зеркала чужих лиц, чужих ладоней и чужих запахов, в которых путались пряди от твоих следов. Конечно же вру. А как же иначе? На самом деле мы давно вместе среди песчаных пустошей и хрустальных закатов, с обжигающем солнцем, истекающем багрянцем под пристальным взглядом ветра. На самом деле всё давно так, как хотелось бы. Просто ты спишь, а я слоняюсь по дому, сотканному из сплошных коридоров, выводящих всегда на тебя. Ты просто спишь, а я примеряю на себя другие жизни, надеваю, напяливаю словно в детстве мамины шляпы с широкими полями и маками, и кривляюсь перед зеркалом примеряя себя другую, иную, чужую. На самом деле ты спишь, и во сне меня лишился, потерял, забыл, отвернулся. Там во сне перед тобой море и тоскливый плач чаек, в котором слышишь что-то знакомое, что никак не дается в руки. Ты спишь и там море, тоска и желание вырваться, выплыть, выпрыгнуть, выпростать руки и, шагнув со скалы, проснуться и снова помнить, уверенно кожей, по звуку шагов, изнутри, без сомнений помнить. Всё это похоже на старый комод с тысячью крошечных ящиков, которые открываешь один за другим в поисках смысла, а смысл то вот он, рядом и искать не нужно, но зачарованный любопытством открываешь один за другим и на голову сыпется пыль фальшивых сокровищ новых ответов, а тот единственный верный, единственно нужный, теряется, забывается, тает среди сонмища пустых и бесплотных. Всё происходит так, словно и не ушел из детства, в котором открываешь старый сундук, вытаскивая на свет ненужные, выброшенные давным-давно пыльные тряпки, к которым и прикасаться то противно, и постоянно боишься, что из темноты на тебя выпрыгнет кто-то гадкий, с лоснящейся шкурой и глазами-бусинками. Но упрямо разбираешь, и всё ждешь, что тебя окликнет знакомый голос, от которого захлебываешься счастьем, словно собака лаем, просто потому что ты есть и есть голос. Только голос не окликает. Время идет, а голос не окликает. И где-то внутри разливается страх, что на этот раз выиграл и спрятался так хорошо, что тебя уже никогда не найдут и ты навечно останешься запертым в затхлости чердака.