Представляешь? И это всё что я теперь могу. В этом "всё" кроются оттенки презрения и отвращения. Ничего больше. Только это. Деградация способностей в виду не желания чего бы то ни было в виду полного обретения. Оставлю тут напоминанием. И ради бога не делай потом вид, что ты не прочитал адрес. Просил – подписываю, только имя твое не помню, так что приходится смазанным росчерком. Помнишь? Я никогда не обращаюсь по имени, кроме исключительных случаев и тогда только на «вы». Не люблю я имен, может быть потому что не знаю своё. Только порядковый номер с предплечья насечками бритвы которые сама же и вырезала. P.S. было бы весьма приятно если бы ты прояснил ситуацию с двумя масками, я то с пониманием и знанием себя в том числе, но некоторые тут спрашивают, а я теряюсь в ответах.
Безумие – это осознанная необходимость. Эта очередная идея параллельными выкриками из зала. Мне бы шашку и коня и ушел бы на войну. А там сдохну и черти меня в ад пусть заберут, но я даже могилы после себя не оставлю. Условленное место встречи в июне. Условленное время – в сезон дождей. Ты узнаешь меня по вонючей сигаре и отросшей челке. На мне будут сапоги с подбитыми сталью каблуками и широкополая шляпа с проеденным молью пером. Встретимся там где нас нет, потому что именно там мы живем по настоящему не рисуя_сь.
6 декабря 22.38
Знаешь, иногда хочется перечитывать твои письма. Чтобы потерянное вернулось пусть даже иллюзией памяти. Иногда хочется ностальгии. Я могу набрать твой номер, услышать голос, но хочется читать. Читать и видеть нас там, обоих, вместе с той беззаветной наглостью с которой было плевать на себя в первую очередь. Пронзительно, правда, ведь? В этом всё дело. Было пронзительно. Постоянными выстрелами на вылет. На границе допустимого и возможного. Это было слишком легко, чтобы продолжаться вечно. Знаешь, почему я не люблю будущее? Оно чаще бывает лучше, но реже острее. Не люблю длинные отрезки и время разделенное на года. Потому что боль не может звучать бесконечно. Притупляется, проходит, теряется. Острота момента возможна лишь в тупике. Мы так легко отказались словно заранее сговорились о выборе. Знаешь, иногда мне хочется чувствовать ностальгию по прошлому и тогда я перебираю твои страницы. Хотя не читаю, только прикасаюсь – не стоит ворошить то чего не было каким бы реальным оно ни было. Забавно – даже если бы, то было бы только так как сейчас. Роли были расписаны в самом начале – трагедия с элементами фарса, лишь так рождается величие беспредельного счастья. Когда вытекает сквозь пальцы, когда нет ни одного шанса удержать. Как запах – вдохнуть, запомнить моментом. Обретать и одновременно терять – именно на этом острие возможно истинное наслаждение. Но оно так мимолетно. Так упрямо конечно, что с каждым разом всё труднее платить его цену. Знаешь, я никогда никого не любила как тебя. И вряд ли смогу повторить. Это было безрассудно и слишком безумно. Слишком близко от края. И я никогда не смогу выбрать что было бы лучше – удержаться как сейчас или сорваться. Ты бы носил мне апельсины в больницу, а мой застывший взгляд отказывался бы признавать твои уходы. Это так много забрало из меня. Не ты, а тот момент. Я всегда предпочитала сразу и без остатка. Без остатка на устройство, удобство и понимание. Мне до сих пор иногда не хочется понимать. Как-то знаешь по-детски упрямо войти и захлопнуть дверь к отступлению. У меня даже боли не осталось – так много осталось там. В том застывшем мгновении разделенной вечности. Так много осталось там. И так мало здесь. Иногда мне кажется, что и я осталась там, а здесь уже кто-то другой. Я даже не могу сказать, что люблю тебя. Здесь и сейчас. Не могу. Там да. Там я помню. Только там – это миф, нереальность, несбывшееся, настоящее несвершенное. Иногда хочется нарисовать книгу, чтобы оживить тех оставленных. Ты ведь тоже остался там. В этом мы солидарны, как и выборах. Так обидно знаешь ли. Словно открыли дверь, а потом захлопнули перед носом. И ведь дело не в том что ты или я. Всё решилось без нас и задолго до того как. Это ведь было не реально с самой первой строчки. Невозможно по определению. Мы не совместимы на одном пространстве и невыносимо неразделимы в одном времени. Словно спаяло вместе и разбросало по разным углам с жестокой издевкой. Я ведь даже себя не смогу повторить в той осени. Даже себя. И знаешь, забавно что мы остались вместе после конца. В этом есть насмешка. Мы вместе, только нас уже нет. Как жить после смерти, постоянно удивляясь наличию места и времени. Странно всё это. Что это вообще такое было. Заразительное безумие полной свободы отсутствия выборов. Построенный собор иллюзий, обретший плоть, но лишенный реальности существования. Ну да, знаю. Мне всегда нравилась смерть как финал и конечный итог. Чтобы быстро и до того как сказка начнет обрастать бытом и свершенностью. Жернова судьбы мелят, а мы судорожно учимся забывать. Ты будешь стоять за моей спиной и касаться губами затылка. И читать мои письма и говорить моими губами. И рука твоя всегда будет лежать на моем плече. Собственно ты и был мной, и остался мной. Просто теперь мы разделены пространством. И как себя слышу приглушенно через стекло, так тебя вижу близоруко через туман. Ты видишь моё плечо, я – твою руку. Мы оба совершенно искренне можем сказать, что до сих пор касаемся друг друга. Только через разделенность. Странно всё это. И с самого начала было странным и таким и осталось. Помнишь? Ты сам не знал почему вдруг стал именно таким. Вдруг неожиданно изменился, словно плавился воском под моими руками и почему я вдруг открыла себя именно так, нараспашку и полностью. Словно осторожность и сдержанность вдруг потеряли значение. И будущее не властвовало над настоящим, а прошлое превратилось в туман. Мы до сих пор не знаем кем ты был. Собой ли, или мной. Или нашей общей мечтой. И куда ушел тот который был. И кем была я и почему вдруг пропала. Мы так тщательно нарисовали роли, что они начали жить собственной жизнью. На какой то момент это они стали нами, а потом ушли, бросив хозяев на произвол судьбы. Будто это мы марионетки, не авторы, не творцы и создатели, но напротив не удачное творение. Величие – в них было много величия. Повторили ли мы себя прошлых, или вдруг прозрением будущих – я не знаю. Правда, не знаю. Мне хотелось бы верить, что будущих. Или хотя бы прошлых. Это так безумно звучит, что странно думать и пытаться запомнить. И ведь что странно сейчас – никаких изменений не было, не было поправки на обстоятельства, не менялось ничто даже время казалось застыло. Но всё же их нет, словно не было. Будто сон в котором оба играли главные роли, а теперь проснувшись узнали случайно друг друга в толпе. Только там было не здесь, а здесь уж точно не там. И что это было после этого? Скажи мне. Тебе я поверю. После такого было бы естественным умереть или уйти в монастырь. Чтобы забыть и не помнить. Не путаться в сомнениях, что осталось. Самое жуткое, ужасающее, болезненное если хочешь, что сейчас есть больше чем тогда. Если в реальности и на самом деле. Только стоит оно крайне мало, и всё же достаточно чтобы нерожденной семьей и близкими оставаться в отсутствии всяких причин и поводов. И ведь знаешь – я человек разумный, при всём безумии. Только объяснить ничего не могу. Не чего объяснять. Факты просты, но не укладываются в схему. Я почти могу представить как старею рядом с тобой глядя на твоих детей в отсутствии моих. Я почти могу представить жизнь с тобой, реальную, настоящую, пусть немного странную, но вполне пристойную до мелочей. Только почему то нормальность тут выглядит уродством и фарсом. Доверие абсолютное – ты готов пойти за моей рукой даже в пекло, я готова искать тебя на дне ада. Но при этом ни один не может положиться на другого даже секундой. Любовь если хочешь совершенная, но не возможность быть теми кто любит. Что это было после этого? Кто были там и как получилось, что мы здесь, когда мы можем быть только там. Сюжет для романа – авторы писали роман и вложили так много души в строчки, что вдруг оказались заперты внутри книги. Персонажи получили жизнь ценой души авторов. Или автора. Мне до сих пор иногда кажется, что он был один и только потом, уже после трагической мистики финала стал помнить себя в двух лицах. Стал знать себя разделенным. И ведь странно, не находишь? Странно, что точно знаю что ты согласишься со мной с каждым словом. Без сомнений и вариантов. Так странно – я до сих пор тебя люблю, но там. Также безумно и невозможно, но там. Не здесь. Здесь нежность, совсем иная и по сравнению чуждая. Как то легко параллельно сочетать себя с той страстью там и себя с трепетным волнением уже по иным поводам здесь. Раздваиваюсь. Точнее чувствую разделение. Словно потеряла себя еще дальше и глубже чем было до узнавания. Помнишь? Я читаю книгу жизни наоборот. Я знаю финал, но не знаю что было в начале. Сюжет сохранился до мелочей просто стало чуть ближе к началу. И почему я чувствую себя словно я это он, тот которым был ты и это ты выбросилась из окна оставив горсть писем и тысячу мелочей на пороге моей длинной жизни. Почему я вообще серьезно помню смерть одного из нас когда мы оба живы? И почему жалею, что не я сломанной куклой на асфальте в ворохе листьев с потеками крови словно размазанной от слез тушью? Почему? Знаешь это всё-таки страшная цена если вдуматься. В безумие не стоит играть, даже если безумен на практике. Никогда не рисуй на границах приступа. Это слишком опасно. Опасные механизмы включаются. Магии обстоятельств и времени. Вне временные константы и законы вселенной на булавочном остри реальности. Вне реальное возможное лишь в секунду. Знаешь, я даже почти сомневаюсь, что не поверили до конца. Почти готова поверить, что если бы смелости было чуть больше то всё было бы иначе. Чем не безумие – знать факты, но верить своим же придуманным фантазиям, особенно если разделено на двоих. Сегодня меня окрылило меланхолией и я хочу о тебе. Как тогда. Слезами и шепотом. Не говоря ни слова. Ведь в эту секунду я могу заговорить с тобой, прикоснуться в конце концов, но я продолжаю писать, не выбирая слов и оставляя грубые фразы вместо рисунков. У нас наполнена жизнь, каждый не одинок, не один в этой вульгарной реальности, каждый счастлив по своему и даже вместе, мы всё еще вместе. И даже лишенности я не чувствую. Только смутное ощущение памяти которой нет. Что-то такое неясное в воздухе носится заставляя писать рисуя карандашный набросок острова посреди океана в котором гранатовым деревом мир и гамак с привязанным за хвост ветром. И я не жалею, лишь чувствую себя обманутым, словно украли что-то о чем и не помню даже, но знаю что было. Могло быть. Мне так не хватает себя в том времени. Да. Знаю, что это уже не так романтично, не так возвышенно. Себя там и такой. Рядом с тобой. Эта я вполне независимо счастлива. Только там я кажусь себе лучше, честнее, талантливей если хочешь. Не в чем то там, а с талантом к жизни. И к смерти, конечно же к смерти. Знаешь иногда мне кажется я отдала им ушедшим мою смерть и они завернулись в нее как в саван чтобы не размыкать объятий на вечно. Видишь к чему приводят игры? Сплошное сумасшествие раздвоения. И собственно всё хорошо. На самом деле. Правда. Наверное мне просто хочется быть в тоске, просто нравится это обостренное восприятие натянутых нервов и обнаженности болевых центров. Это состояние ожогов третей степени по сознанию. Наверное, именно так. Мне самой сложно сказать насколько я рисую себя в этом моменте, а насколько действительно являюсь. Не знаю, а врать не хочу. Мне просто доставляет наслаждение эта изысканная боль кома в горле и сбившегося всхлипами дыхания. Это тягостное ощущение внутри желания разбиться осколками. Как фарфоровая собачка с желтым бантом на снежно белом глянце шерсти. Выпасть из книжного шкафа и разбиться вдребезги как копилка хранившая лишь одну черную жемчужину. Пусть даже и пластмассовую. Не знаю. Скорбь всегда казалась мне не возможно прекрасной. Серый сургуч савана скорби когда становишься эхом мелодии или голоса. Перестать быть и стать лишь отзвуком. Видишь? Я даже сейчас боготворю смерть больше жизни. Это всё таки особенность восприятия, внутреннего чувства прекрасного. Жизнь всегда мне казалось немного вульгарной и лишь смерть своей отстраненностью истинной чистоты не занятностью суетой виделась идеалом прекрасного. Что может быть прекраснее чем успокоенное лицо и глаза с бесконечностью вселенной в застывших зрачках? Я не знаю. Не вижу иного. Просто не вижу. Пусть даже и понимаю, что это вид астигматизма или быть может катаракты. Где-то там в мозгу замыкает контакт и видишь лишь ровные линии снега вместо красок и чувств. Всё-таки я снежная девочка – что тут скажешь. Снег моя плоть больше чем я готова признаться или сказать. Помнишь? Единственный раз в котором действительно смог меня обидеть был когда вышвырнул из своей полярной ночи в эти душные комнаты. Не позволил умирать рядом стекая теплом по запястью пачкая губы хрипами легких. Мне даже сейчас странно почему мне было так больно тогда. Иллюзорная смерть в иллюзорных снегах иллюзорной вечности. А я чувствовала предательство и обреченность. Так глупо если подумать. Игрушечные жизни ставшие значимей настоящих. И что мы настоящие стоим против них нарисованных? Так, горсть монеток ценой в две жизни. Мелочь если видеть их моими глазами. Интересно сотворенные боги всегда покидают создателей? Или только полностью опустошенных? Или особенно талантливых на не умение верить.