И я срываюсь в очередной раз. С новыми деталями и иными оттенками. Но я срываюсь. Точно зная, что мне это нравится. Не так. Не правильная постановка вопроса. Мне не нравится эта обволакивающая восприятие масляная пленка. Она не может нравится. Мне не нравятся чувствовать разорванные артерии сознания внутри. Просто так мне больше нравится быть. Не жить, всего лишь просто быть. Отчетливость появляется – всё видишь немного подробнее и совсем чуть-чуть острее. Восприятие – хрупкая для понимания вещь. Можешь точно нарисовать разницу между этим временем и предыдущем, но совершенно не можешь объяснить. Хотя какой смысл в объяснениях? Что объяснять и кому. Привычка фиксировать симптомы для врача который никогда не будет существовать. Хождение по кругу за самим собой. Дыша в спину и подбирая отброшенные смыслы. И так четко картинка с утра в голове – падаешь куда-то вниз медленно разрывая плотные облака. Как на рисунке Башни под шестнадцатым номером. Только пожар не лижет окна и нет призрака насмешливой улыбки на заднем фоне. Всего лишь падение и взгляд сфокусирован только вниз. И почти чувствуешь как кружится голова и ладони сминают влажную вату воздуха. Идиотизм. Всё это такой идиотизм, что трудно поверить в его прорисованность. Я один. Я совсем один в этом чертовом переполненном общежитии с вечным шумом не дающим спать. Это похоже на бессонницу, если допустить что ее можно растянуть на целую жизнь. Единственное желание – спать. Только не так и не здесь. Тут не сон, тут словно на пару минут выключаешься из реальности чтобы снова толчком, мутным взглядом, головой в которой на мозг давит черное пятно злости, придти в себя. Не чувствуя отдохнувшим, без ленивой радости расслабленности, без обретенного покоя в конце концов. Вечное состояние натянутых нервов и сжатой пружины внутри. Напиваешься, чтобы притупить ощущение. Напиваешься вином, пластмассовыми улыбками в разговоре, гутаперчивым вниманием взгляда когда слушаешь, идеями, делами, дорогами, пустым потраченным временем, будто растратить его само по себе уже значит начать жить, бесконечными коридорами суеты опозданий. Напиваешься. Словами, которые будто бы пишешь, или читаешь, или видишь на экране. Ответами, «здравствуй-прощай-как дела-что-где-почему». Бесконечные разговоры с бесконечными лицами в бесконечно пустых ситуациях. Бесконечная глупость возведенная в ранг необходимости и бесконечная ненужность поступков. Господи, как же я хочу спать. Чтобы не просыпаться, не вздрагивать светом утра, а просто спать. Белка в колесе – все эти выборы похожи только на одно – белку в безумии перебирающую ступеньки лестницы всё быстрей и быстрей. Только лестница – это круг, а скорость ничего не меняет. И оно крутится независимо и незаметно, а маленькие лапы судорожно подергиваются. В этом так много жалости и так много жестокости. Даже не знаю чего больше. Все выборы в конечном счете сводятся только в одно – выбор скорости с которой будешь перебирать ступеньки. Каждая новая и каждая точно такая же как предыдущая. Бесконечный круг и бесконечный бег <...> «…Приходи домой и отвлекайся…» - обязательно. Когда у меня появится дом в котором я смогу отдыхать, утешаться, отвлекаться, забываться…забывать – я обязательно в него приду. Это будет первым что я сделаю – приду в мой дом и найду там себя. Только у меня такого дома нет. И не будет заметь. Мой дом это я, а всё остальное лишь стены привычные или не очень, удобные или не слишком, но стены. Не дом. Моим домом был черный зонт с жестким замком постоянно требующим крови. Только он давно выкинут и сомневаюсь что я узнала бы его сейчас даже если бы… И нового ничего нет. Всё это я знаю всегда. Просто иногда вопреки пониманию верю, а иногда уже не могу. Обольщаться иногда не могу, как бы не хотелось или думалось обратное. Ничего нового в этом нет. Каждый декабрь я впадаю в невозможность верить в выдуманные бредни. Кризис жанра. Если подумать и не спорить по определениям – кризис веры. Хотя какой к дьяволу кризис если нет ни одного основания. Так – мелкие трудности вечно переходного возраста. И вполне можно не напоминать мне мою несостоятельностью. Давно объявлена, признана, утверждена. Опыт вещь великая – не меняет сути дела, но учит не искать того чего нет. К каждому декабрю я прихожу пустым и свободным, просто в этом мне уже не хочется искать своего… Дома, слова, шага, времени. Знак вопроса подразумевается, но не уточняется в виду ненужности. «Приходи домой…» - я бы с радостью. Жаль, что не куда. Из трижды по семь картинок сегодня привиделись две. На одной был угол сведенных улиц уходящий за горизонт. Дома с пустыми глазами окон с черными провалами глубины на дне и брусчатка дороги сведенная в точку. Прямые линии с прямыми углами, обрывок неба треугольником и объемный камень дороги. И вдруг на переднем плане, как в палисаднике, синяя роза. Распушенная неприлично развязно, почему то яркая в этом спокойствии серого, неожиданно с наклоном, чтобы сердцевина алела изнутри. Синий алеющий изнутри – весьма странное определение для цвета. Багрянец синего. Багрянец выкрашенный в синий. На другой был человек выхваченный рисунком в полете. Он падал откуда-то и куда-то, но точно вниз о чем говорила траектория линий. Его окружала махровая бледность облаков, слишком плотных для реальности и ощутимых на глаз почти физически. Его лицо было закрыто спутанными длинными волосами и можно было лишь догадываться улыбается он или кричит. Но тело было расслабленным, с разомкнутыми замками связок и мышц. Лицом вниз, с распахнутыми как на кресте руками, открытыми ладонями словно воздух мог пружинить под кожей. Крест тела с обратным наклоном – голова была ниже тела на четверть дыхания. Странная такая картинка, без знаков и объяснений. Вот и думай, что несет с собой эта карта – выход ли или вход. А может просто безвременность падения где нет начала и конца. И оправлены были в золото рамки, с отмеченным краем начала отсчета. И смутные линии цифры названия не различимые на таком расстоянии. Но они были, цифры. У розы – одна, а у повешенного падением – две. Может быть шесть и семнадцать, только я не уверена. Слишком смутно и быстро сложились рубашкой вверх. А на рубашке ромбы, как коридор из поставленных друг на против друга зеркал. И глубокие ямы на дне этих перевернутых мыслью квадратов, словно там пряталось что-то не менее важное чем сами картинки. Словно дверь или вход в иное пространство. Уже без смыслов и знаков, неразделенное и полное страха… Хотелось – опасное, но эти бесконечные нанизывания слов бусинами на черную ленту неприятно щекотят и без того взведенные курками нервы. Ощутимо неприятно касаться реальности, даже мысленно, словно до мазута дотрагиваешься, и масленые следы растекаются под кожей горькими привкусами. И дергаешься как от удара, хотя удар был бы больше кстати и легче для восприятия. Третья – пустая комната в которой угадываешь стены заполненные предметами и вдруг как в горизонтальный провал унесенный стул с привязанным к спинке человеком. Такое противоречие – не прорисованная комната, вполне нормальная для реальности, и человек, если по отдельности вполне обычный, но почему то из другой картины, словно унесенная ветром карта из расклада в темную глубину. И свеча, слева, из угла, скорее отвлекая внимание, чтобы не различить что там происходит в глубине на сведенных вывернутыми руками линий. Номер девять возможно. А может быть все тринадцать. И призрак фигуры стоящей неподвижно не зрителем, но почти палачом. Ворохом спутанной ткани, а может быть саваном – отсюда невидно. И почти, потому что не ясно кто он, стоящий вне поля зрения, но ощутимо значительный своим молчанием… Так глупо и совершенно бессмысленно. То же мне – сюрреализм слов на белых листах мелким почерком. Это в картинах уместно, а словами несвязный бред с попытками придать форму. Совершенно не нужно и на песке, где следов не останется, лишь смазанный набросок чего-то что было чем-то, то так и осталось не проявленным. И запах опять настойчиво стучится не к месту и не во время. Запахи и мелодии – по ним узнаешь вернее чем по глазам. Глаза могут врать, лицо изменится, и только они, эти не разлинованные, не прописанные, вневременные константы дают узнать как карточки с именами и памятными значеньями с обратной стороны в линеечку и столбцами колонок… Невыносимо ничтожно ощущать себя вещью в руках у возможности быть. И видеть глупую белку символом лабиринта из лестниц. Только я ведь не белка. Мне хотелось бы в это верить. Знать что ты не, но не уметь быть не так. Как-то иначе, наверно хотелось бы, только тут не уверена. Впрочем не знаю в чем можно было бы быть уверенным чтобы надежно и без условий, всегда конечных и слишком произвольно меняющихся. Личность экспериментатора накладывает отпечаток на результат. На любом результате всегда есть отпечаток, только это иллюзия что тебя самого. На самом деле чего-то незримого и узнаваемого до ужаса так что закрываешь глаза и скорее догадываешься, но упрямо отказываешься назвать. <...>Фу. Гадость какая. Двадцать минут говоришь в рифму и дело не в том что бездарно и банально, как слезы, угрозы, морозы, а в том что навязчиво и фонтаном. Как если бы рвало переизбытком вина в организме. При чем записать не возможно в принципе – так быстро меняется набор бессмыслицы. Занимаешься какими-то глупостями, будто завтра имеет значения, или завтра будет иметь значения всё это. Я ж точно знаю что завтра – мне будет чертовски параллельно кто, где и зачем. Мне собственно всегда параллельно, точнее это я параллельна и только ради интереса и на спор с собой играю как если бы даже и внутри или на расстоянии руки, хоть далеко, но всё же вхожа в это высшее общество социума с его заботами о хлебе и зрелище. А мне собственно без разницы. Будет день будет и веревка. На каждый день своя веревка – то хлеба отсутствие, то чрезмерное зрелищ присутствие. А то и вовсе обидишься беспричинно и искренне за то что вообще и немыслимо чувством долга. А глаза потухшие. И зрачки это вовсе не душа, а заслонки чтобы скрыть бездну. Жаль что глупости. Хотелось бы вечности или на худой конец помешательства. А кстати от переизбытка осмысленно ненужного могу помешаться. В конец, сразу и целиком. Просто от наличия глупости не логичности. Или там просто глупости под грифом «главное делать не важно что и зачем». Помешиваюсь как варево ярости. И вдруг бах и взрываюсь минутой молчания матом. А с вида то не видно, так что вдвойне не приятно как не сообразность несоответствия. Так то вот. Как тухлое яйцо – пока лежит в сторонке даже надежды подает, но стоит температуру изменить как в раз гадость и грубость. Собственно мы и различаемся только намереньем. Кто-то там любил говорить, что это самое главное. То ли ошибка, то ли совсем наоборот. А мне без разницы важно что в точку. И жалеть меня не надо, тем более поддерживать. Это даже выглядит оскорбительным, как будто я капризничаю, а меня уговаривают. Только я то знаю, что правильно вижу, другое дело что совершенно не нужно. Не практично и никуда не ведет. Уж лучше чем-нибудь полезным заняться или забыться. Это без разницы – тут хоть секс, хоть домино, хоть поход в кино, всё едино. А жалеть – нет, конечно же как прелюдия к сексу было бы весьма забавно, но так чтобы по настоящему глупо и повода нет. Что меня жалеть – тут в пору о себе подумать, сам то там же и так же. И голову разрывает, она готова взорваться как яйцо в микроволновке, и не забывай что тухлое, так что дважды не приятно. Между прочим физика шестого класса – не совать что попало куда придется в надежде на результат заранее опровергнутый. И не забыть сколько мне лет, я то свои года подсчитываю как полоумный собиратель глупостей, а вполне можно и забыть. Например год скостить, или там пару веков отрубить. А оно опасно и вовсе даже не прагматично прекрасно. И да будет известно я ненавижу ложь особенно когда хочу напиться и дебош простой и понятный устроить. Тут главное в тему песни и настроению уместно. А то вечно всё не во время и тупо теряешься на ответный вопрос… мистицизм – это лучший способ латать дыры в не совместимости. Как компромисс с совестью только на изнанке эмоций. Так посмотришь – ну совершенно не правильно, а если вдруг неожиданно и совпадением то уже с тайным смыслом и потустороннем знанием. Нет, у меня точно сейчас что-то взорвется в голове. Нормальная человеческая голова просто не способна так болеть без отсутствия боли. Между прочим мозги боли не ощущают – там нет болевых центров, так что вполне допустима ситуация когда сидишь перед зеркалом с открытой крышкой черепа и ложечкой с вензелями из цветной глазури ешь собственный мозг. Медленно и с улыбкой. Ну о ее качестве говорить не будем это уже от обстоятельств и наличия зрителей зависит. Так вот впечатление взрывов с воронками и долгим эхом оглушения весьма сильное. И контузия с ударенным о стенки плетеной корзинки мячом весьма реальна. По ощущениям, но их точность всегда ставилась под сомнения так что может быть и так, а может и совсем иначе. И про ударенный мозг это я не придумала. Как-то читала что есть сотрясение, а есть ушиб. Вот это наш случай – на мозг ушибленный. С гематомой поперек рассудка с вытекающими через ноздри мыслями. Почти утопленник только насухо. Дикое искушение выпить успокоительных. Только не буду, а то и правда успокоюсь и стану на медленно охлаждаться в виду потухшего огня лихорадки. А мне холод противопоказан – вызывает ностальгическую амнезию и может перейти в дерматит эмоций. Стану опасна для себя и общества. Не прилично право и весьма вульгарно. Было бы удачным затолкать себя в кровать и уговорить поспать. Посулами и угрозой наказания утром или днем в зависимости от того когда и в каком виде.