6 декабря 15.56
Бывают дни наполненные исключительно неудовлетворенностью. По любому поводу и без всяких причин. Именно тот самый случай. Время тянется зловредно медленно и глупо хихикает над попытками ускорить процесс секундоизвержения. Смутное чувство неудовлетворенности. Смутное потому что совершенно не ясно, что же должно быть, чтобы было иначе. Рассеянно перебираешь мысли, но ни одна не внушает влечения. Какое-то вечное ожидание ценой в один день. Готов на всё, но совершенно не представляешь на что именно. И собственно желаний тоже нет, лишь надежда на вероятность, что активность изменит ситуацию. И полное не желание делать что-то самому. Почти невозможность. Уйти в спячку и проснуться в сезон дождей, когда ветер будет пахнуть тоской, а солнце утонет в пепле треснувшего зеркала неба… Меланхолическая лень. Ленивая меланхолия. Уснуть и проснуться в аду. По крайней мере там будет не так безнадежно тихо как здесь. Тихо – ни тебе интереса, ни тебе эмоций, ни тебе ощущений. Безразлично равноценно и равнозначно. Ленивая меланхолия, хандра с элементами триллера. Мне тошно, но это совершенно не то же самое, что тоска. Тоска это разрубленная грудина и насаженные на вертел легкие. Это скручивающиеся в жгут внутренности и бросающие на колени спазмы. Это вовсе не то же самое. Тут другое и совершенно не излечимое. Потеря радости вследствие анестезии сознания. Бесконечно тошно и раздражающе возможно. Это даже не надо терпеть – собственно ничего и нет. Так – усилившаяся отстраненность лишенная логического конца. Идеально подошел бы пасьянс. Стол, накрытый темно зеленой бархатной скатертью с кисточками по краям и парочка колод крохотных карт. И грубый подсвечник с потеками воска. И, оставляющий масляные следы, стакан с тяжелым вином. Меланхолия – задумчивая тоска пресыщения. Смертельная скука бесчувствия. Скучающая мрачность бездеятельности мыслей. Утомительное однообразие впечатлений, притупленный вкус и апатия растянутым временем внутри сузившегося до черной точки зрачков пространства. И бесконечная лень. Говорить, двигаться, глубоко дышать, делать и быть. И, кажется, правая рука существует отдельно от тела. Как она может писать, если тело в расслабленной неподвижности каменеет? Джин – английское средство от сплина. Любовь – французское лекарство от тоски. Итальянец предпочел бы ревность, испанец – убийство. Мне же убийство кажется эффективней, джин практичнее, а любовь обстоятельней. Но выбирать средство в отсутствии цели требует слишком много усилий. Да и не хочется. Выздоровления. Главное же, что ни к чему не относишься серьезно. Как игра или роль захватившая целиком. Не обременяемая серьезностью тоска – ее Величество Меланхолия во всем великолепии безвыходности… И всё это бред и глупость. Даже я это понимаю. Только вот в чем штука – серость мне угнетает душу. При условии, что эта масляная субстанция с ворохом отдельных картинок, условно-абстрактно душой или чем-то подобным. И для чего-то строчки, словно взаправду хочешь лечиться. Или хотя бы притворится больным с возможностью ремиссии через посредство лекарства. Только все это лишь точки. Пустые как сны и картины. И театр – ну зачем он мне сдался? Смотреть на кривляний потуги? Мне б лучше стаканами джина, или выдохом сигарету. И может быть деву наивно-юную, только не надо премудростей жизни мне открывать ненароком – мне своих бы сглотнуть, чтобы не вырвало желчью. Ерунда – тоска, скука и бесконечная глупость мысли. Я дурак и всё еще ищу человека, жаль что сам давно упрямая мерзость. А было бы славно вдруг найти вопреки обстоятельствам памяти жизни. Или хотя бы увидеть, чтоб удивиться и пасть в преклонении ниц. Как чесотка, как зуд на сознании – это ленная страсть к погребению заживо. Мне б рулетку сюда, револьверную, чтоб на практике, а не словами. Но, увы – пистолеты пропиты еще в прошлом веке седеющем, да и руки дрожат уверенно каждым вечером собирая патроны сомнений в необходимости… Черт. Как тошно то. Не тоскливо, но тошнотворно и просто. Слишком запущено и по привычке понятно. Господи, что ж со мной окаянным то? Скучающим выстрелом в грудь беспричинность бессмысленности. Тоскливая скука бессмысленных выкриков наугад по восприятию. Скучающая тоска бессмыслия. Равнодушно цикуты бы залпом, чтобы четки из тиса в пыль разломились сквозь пальцы. Но где ж её, в этой глуши бездорожья? Циничный и старый. Усталостью утомленный. Давно потерявший вину и трепетность чувства. Наивной дерзости бы – это было б знаменьем. В крайнем случае откровением года. Тишина и бескрайняя лень в мирозданье и в центре плывешь как первопричина. Словно воздух отравленным стилом на легких пишет мрачные настроенья. Напиться бы с горя и выпить море. Или разбойником на дорогу удачу за хвост и в гриву. А может покоя. Или там сан на себя принять и закончить сомнения в выборе нужных дверей когда стены не разлинованы даже на вход… Пишешь какой-то бред, чтобы хоть как-то отвлечься. Дела делаешь нехотя и беспечно, почти одолжением долгу и слишком свободно, от смысла, сути и пользы. Тоскливо в окне ищешь симптомы тоски, но находишь лишь отражения улиц, чуждых и смутно знакомых. Мучительно думаешь ни о чем мрачно и глухо. Словно с внутренним эхом ведешь диалог по поводу приговора. Вспоминаешь утренний сон, в котором был мир, где беспечность стала причиной войны и всеобщей кончины. Слушаешь гул разговоров и словно вздыхаешь, но как-то тихо и спорно. Всё слишком знакомо, чтобы ныть о разбитых коленках мечты и повешенном духе надежды. Это привычный расклад безнадежности скуки. Отвращения к суете, необходимости думать. Желание спать наяву и проснуться свободным, от вечной потребности в шумных глотках из бокала природы, что только кажется воздухом, а на деле источник сомнений. И голова, словно оловом через дыру в подсознанье, и странная смутность пепельной бледностью на щеках у сознанья. Обескровленность восприятия жизни и потребность в острых предметах. И в запахах резко соленых на полотнищах ветра. Обездвиженность мыслей и дикая обесцвеченность рифмы. Потерянный вкус, анестезия подкожно на точки вдохов-выдохов ощущений… Поговорить бы. Только не с кем и не о чем. И слишком просто лечить болезнь разговором. Что тут сказать? «Всё плохо» - так ведь хорошо. Просто бесцветно. И разве решишь уравненье судьбы укором наглядных споров? И примеры из жизни великих и не очень актеров тоже не слишком подходят для убежденья позором. Поговорить бы – но телефон видится монстром, который пьет из души слова лживостью голоса. Сказать – «тут вот беда». Только тут не беда, это нечто сродни запорам. Только в душе и скорее забором, закрывшим от мыслей цветные узоры моментов. Внутренняя немота убивает. Бесплодностью разговоров и чередой внутренних монологов. Тяжелых и монолитных, словно груда камней на могильном кургане. И в ушах постоянный звон от несказанных слов, а усталость от вечных «если бы» вместо мы, татуировкой по векам в виде ощеривших пасти драконов. И словно вором, укравшим сокровище экзистенции, угрюмый разрез вместо губ и торопишься вскоре домой. Словно там не брикет холодных котлет, а тепло очага и радостный гомон. Да и разве в котлетах дело, если на стенах тлен и сквозняк в коридорах? Поговорить бы. Послушать с улыбкой о балконах с геранью и наивности веры. Только молчу – как-то не хочется из пустого в порожнее переливать репликами из сонета. Тем более здесь, в этой обители скорби, не болезненной, нет, скорее вялой и влажной. Как прокисший компот из полусгнившей черешни. Как-то не хочется молчанием через звучание голоса. Поговорить бы. Только где этот город, в котором бы море и чайки в ладони на отзвуки горя? Или хотя бы подъезд, в который хотелось б вернуться, чтобы найти себя окрыленного легкостью неискушенности? Поговорить бы. Только не кому и беспредметно уже не знакомо. Это так – по тематике, пошлым веером карт из набивших оскомину истин, так – можно, но слишком легко. А так чтоб с феерическим блеском в глазах, откровенья истомой, так уже не кому. Себя бы найти, а потом бы кидаться на скалы в поисках жертвенной радости разделенных отрезков на вечности. Поговорить бы. Только не с кем и не кому… Сумеречное состояние сознания. Состояние сумерек внутри. Промежуток между утром и ночью, разрыв времени при уплотнении пространства и всё это внутри без прикрас и кокетства. Сумерки – это сгустившийся туман с липкими всхлипами отдаленным эхом чужого голоса и потеря видимости вдруг обозначившейся близорукостью ощущений. И почти хочется, чтобы кто-то сказал, что было прекрасно и так что трудно поверить что всё это только сама без подсказки со стороны. Только от этого ничего не изменится – можно гладить меня по плечу, только вот чувствительность рухнула куда-то за грань допустимого и проще было бы греть мраморную плиту в надежде услышать реакцию. И скорее склоняешься к алым поперечным полосам на стены и пол внахлест, не произвольно и остатками, так чтобы предрешенностью завтра и отсеченным вчера. Разрушенным выбором мысли. А может банальным холодом вен и распахнутой бездной зрачков кошачьего взгляда. Лишь бы тишина перестала быть эшафотом, на котором стоишь на табуретке под ликующий гомон толпы из твоих же собственных лиц спрессованных в одну линию взгляда. Стать палачом для баланса отсутствия жертвы. А во сне мне снился чужой апокалипсис. Мальчик наивно принял чужую судьбу и разрушил весь мир. Я писала сценарий по чужой книге, где главным выбором было не помнить что было потом. И там было платье, которое он помнил как самое светлое чудо и обрывки человеческих тел на обгорелой земле с застывшими комьями лавы. Славный такой сон. Странный и детально подробный. Его пробужденье и картина тотального разрушенья. Мы сходно проснулись – в ужасе от необходимости помнить, что было потом, когда всё что случилось до взрыва растаяло сном. Напряженность внутри, не находящая выхода. Не истеричность, отнюдь. Лишь напряженность сомнительного ожиданья вердикта. И с утра подумалось о горгулье – той разнице между там и сейчас. Живые птицы мелкой дробью пульса полета, а мертвые камнем скорее по стенам вопреки обстоятельствам притяжения. Диагональю, не вниз, но и не вверх, а так – параллельно и небу и даже земле. И не скажешь что падаешь, но и летать не возможно и проще всего сгорбившись на парапете вяло следить за изломом бровей облаков под пристальным взглядом ветра. Ворчливо и вяло, безумным бормотанием заезженной пластинки забытых эмоций… Отсрочка на выстрел. Отложенный приговор до призыва на сцену. Отточенность нерожденных желаний при вялой агонии мыслей. И словно наградой пронзительность звуков и тонкие слепки с мелодий. И длинное эхо высоты звука при полном отсутствии слуха. Скорбным конвоем уводят твоих же собратьев по телу – память об руку с чуткостью пальцев и сгорбленным карликом знание в ссылку на вечно как кажется в этом молчаливом безвременьи меланхолической притупленности… Анфилады покоев готичных соборов из пустого рассудка почти утешеньем в пыли ностальгии паутиной забвенья. И вдруг неожиданно остро пронзает величием красоты одиночества – органичностью стройного, бесконечно прекрасного, ужасающего безграничностью выборов, словно вдруг пред глазами разверзлась вселенная, где галактики сплетались в объятия и новорожденные звезды ликом святых кричали о величии вечности. И так смешно и нелепо было думать о грошовых проблемах ограниченной мыслями жизни и вспоминать о суетной мелочи этих прыжков на квадраты разбитого времени, разделенного ограниченным восприятием памяти. Так смешно было помнить вереницу событий и смыслов рядом с этим созвучием ритма, будто сердце вложили в ладони открыв безраздельность момента скрытую в отсутствии мысли. Пустой сосуд наполняется вечностью так же легко как дыхание жизнью… И почему то «ю» протяжными всхлипами набираешь за место точек. Будто мог бы искать или звать в отсутствии смысла. Почти символом лживостью признаний перед ужасом безысходности. И удивленно беседуешь о мелочах создавая эффект камертона. И со стороны удивляешься, как спокоен и нежен, внимателен чуткостью и случайно рассеян. Так странно видеть два зеркала напротив друг друга в одном из которых ты без грима и характерной нахальности позерства и роли, а в другом маской допустимого и приемлемого.