Со мною что-то происходит и я никак не могу понять «что». У меня есть смутные догадки, но я не хочу делиться ими с собой – то ли в силу злорадства, то ли в виду осторожности, а может просто «пожиманием плеч» - каждый должен учится сам и своему. Даже если это ввергнет в яму неприятностей. Каждый сам за себя, даже если мы оба это я. Спиной к спине допустимо лишь на границах смерти. А так – и дороги и зыбучие пески в гордом, или не очень, одиночестве. Со мною что-то происходит и то, что я понимаю, но не хочу знать мне не нравится. В первую очередь потому что перемены, во вторую потому что это шаг назад и в сторону и где-то в дальнем углу сцены мерещиться призрак большого обмана и большой игры. Это слишком вписывается в жизнь – а это я особенно не люблю. Земельные участки, постройки домов, соседние спальни и отказ принимать витамины – эти линии слишком грешат органичным вписыванием в настоящее. Слишком настойчиво, слишком уместно и слишком удобно. Время требует повышенной осторожности для выбора шагов.
Я думаю о тысяче не связанных друг другом вопросов, большей частью идиотских, думаю сквозь ленивую пленку вялого ступора, вызванного неожиданно проявившимся солнцем. Я думаю о тысячи не связанных друг с другом вопросов и пытаюсь понять общую картину – что, почему, зачем и когда. Впрочем это бесполезно – обрывочные клочки сложатся в целое тогда, когда сложатся, а пока будем смотреть калейдоскоп лишенный всякого смысла.
Мысль первая, навязчивая. Она пришла вместе с первым глотком никотина уже вне дома. У меня есть несколько первых сигарет – первая, сразу после пробуждения, первая после выхода из дома, первая по возвращению и т.д. Их много и у каждой свой оттенок. Мысль казалась липкой и слишком прямой, чтобы возрадоваться. Да и по форме напоминала вопрос, а единственный человек которому подобный вопрос я могла бы задать находится от меня вне досягаемости и разрешить моего недоумения никак не может. Вот когда мужчина мастурбирует на женщину, женщина (ну средняя женщина, абстрактная) обижается и считает его в лучшем случае хамом, про худший умолчу ибо не важно это для общей линии. Так вот мысль сводилась к следующему: а вот когда женщина мастурбирует на мужчину (персонально и конкретно) то для мужчины это как? Приятно, оскорбительно или? Вот это или прочно прилипло к моим мыслям и не дает проходу. Самое забавное, что вопрос как таковой меня не волнует, мне совершенно не интересно задавать его или ждать ответ, он вообще во мне никаких откликов не находит. Просто висит в воздухе заставляя недоумевать – ну это-то тут причем. Что служит истоком для этой весьма странной ассоциации, ну с тем что это не причина, но следствие, слава богу, разбираться не стоит – это для нас нормально и вполне естественно.
Я великий лгун лишь потому, что никогда не преследую выгоды. Никаких попыток приукрасить себя, наоборот мое дурное чувство юмора весьма вульгарно – нарисовать себя уродливым представляется ему смешным и забавным. Никаких попыток получить результат – он всегда кажется далеким и нереальным, словно абстрактное решение абстрактной задачи. Никакой практической ценности, лишь ради чистоты тона мелодии. Единственное правило которое я не нарушаю никогда – это не лгать себе. Себе я вру редко и всегда ради подходящего момента – выждать момент и преподнести правду как дар. Собственно только это и отличает меня – я не умею верить в собственные выдумки, не вижу их проявлений и лишь по косвенным обстоятельствам делаю выводы, что ложь приняла облик естества. Лгун, обманщик и плут. Великий, потому что сердцевины нет – лишь коридор, смыкающийся сам на себя – лента Мебиуса с бесконечным бегом по внешнему краю.
Смерть – она притягивала меня всегда. Я почти чувствую ее, даже когда она просто идет мимо. Я не люблю жизнь за не чистоплотность, и склонность к пошлости, я не люблю судьбу за излишнюю тягу к дурным шуткам, я не люблю мир за суету. Все три абсолюта ненасытны и это сводит все их очевидные достоинства на нет. Я люблю смерть – за чистоту, определенность и склонность к аскетизму. В десять лет я с упоением рассматривала фотографии покойников находя в их окоченевших позах странную красоту, в семь я благоговела к картинам воплощавшим жертвенность – эти рисунки, запечатлевшие жизнь на пороге смерти, жизнь очищенную от суеты и натужности, захватившие врасплох мгновенье истинной чистоты, они приводили меня в странный экстаз, больше похожий на транс. В одиннадцать я разыгрывала смерть, чаще мучительную и долгожданную. В двенадцать я точно услышала смерть моей бабушки и спустя несколько дней прощалась с ней во сне – легко, без споров и страха. Я проснулась ровно в тот момент когда она умирала на другом конце города. Теперь уже не возможно сказать с полной уверенностью – было ли полное совпадение по времени, или это иллюзия восприятия, но она прикоснулась ко мне в моем сне перед своим уходом и разбудила. В девятнадцать я за полгода до реального увидела смерть отца – он умрет в начале марта, но уже в августе я проживу его смерть во всех подробностях, с филигранной точностью делая выбор между двумя смертями. Во сне мне дадут выбор и я его сделаю – между двумя жизнями и двумя смертями, не моими, но близкими. В семнадцать я в первые загляну своей смерти в глаза, в двадцать два попробую ее на вкус и познаю ужас необратимости. В девять лет я первый раз попробую приблизить дату встречи с моей избранницей и познаю всю глубину фарса не правильного момента. В двадцать пять я перестану взводить курок и преисполнюсь смирения. В двадцать семь я умру сознательно и вернусь приняв унижение упущенных возможностей. Смерть – мой фетиш, моя страсть и моё наваждение. Я слишком сильно ее люблю, чтобы относится к ней серьезно.
Ричард III и Гамлет – именно такими я вижу себя. Не странно ли, что именно это сочетание я нахожу воплощением и символом? Гамлет – это я в юности, Ричард – это моя зрелость. Только зрелость присутствовала всегда, а юность никогда не была настоящим и всегда отдавала запахом ушедшего.
«Но я, чей облик не подходит к играм,
К умильному гляденью в зеркала;
Я, слепленный так грубо, что уж где мне
Пленять распутных и жеманных нимф;
Я, у кого ни роста, ни осанки,
Кому взамен мошенница природа
Всучила хромоту и кривобокость;
Я, сделанный небрежно, кое-как
И в мир живых отправленный до срока
Таким уродливым, таким увечным,
Что лают псы, когда я прохожу, –
Чем я займусь в столь сладостное время,
На что досуг свой мирный буду тратить?
Стоять на солнце, любоваться тенью,
Да о своем уродстве рассуждать?
Нет!.. Раз не вышел из меня любовник,
Достойный сих времен благословенных,
То надлежит мне сделаться злодеем,
Прокляв забавы наших праздных дней.»
Почему эти двое? Возможно потому что мне всегда были близки крайности – сорванные печати контроля. Победа стихийного над сознательным. Обезоруживающее поражение полной победы.
«…Пока ж я зеркалом не обзавелся,
Свети мне, солнце, чтобы целый день
Мог лицезреть я собственную тень...»
Разве не прелесть? Где лучше всего можно увидеть себя как не в маскараде теней? Зеркало рисует зримое и лишь тень зеркала открывает настоящее.
«…Я жизнь свою поставил на кон,
И я останусь до конца игры...»
Наслажденье игрой, ставки больше чем… Так какой должна быть ставка, чтобы игра стала плотью? Когда надо начать игру, чтобы партия обрела гармонию музыки? Каждая партия – это лишь вплетенные нити в общий рисунок, каждый шаг лишь новая нота, каждое слово лишь пауза между тактами.
А начинался понедельник как всегда. Катастрофически. Цепочка мелких, малозаметных глазу неприятностей затягивала удавкой. Вдруг обнаруженный разгром в любимой коллекции – маленькая слабость, мелкий грешок, ничтожный, но крайне важный для общего настроения. Вдруг разорвавшийся по швам любимый камзол (P.S. ну ладно-ладно, джинсы и клепки, клепки и джинсы – всего-то, но идти точно нельзя было ибо – держало ремни. И потерялась, упала с грохотом, но потерялась в недрах шкафа не давая оценить урон). Еще с начала – тяжелое пробуждение и рваный дождь за окном.) Не отправляемые сообщения, сообщения вдруг найденные. В общем цепочка мелких неприятностей в которой каждое отдельное не несет значения, но вместе обретают власть системы. В этом определенно была система – вывести из себя, выбить из равновесия, запутать, огорошить, так чтобы потерялась бдительность, отвлечь и сделать не способным принимать выводы. Удавка мелких катастроф давила на горло и оставалась лишь смеяться упрямо, тому невидимому кто уже сделал свой первый шаг. Ощущение сжимающихся кругов – линии всё ближе, всё ощутимей. Близость момента. Множество мелких деталей вдруг неожиданно совпадают гранями, сцепляются формируя рисунок, а ты смотришь с немым удивлением как не связанные обстоятельства становятся системой. Главный симптом шизофрении – видеть систему там где ее не может быть по определению. Либо обостряется в новой форме, либо что-то такое в этом есть.
Существует лишь две вещи способных вызвать во мне восхищение, смешанное с благоговением – сборка компьютера и убийство. Когда же священодейство совершается еще и на моих глазах, впадаю в ступор эйфории смешанным с детским восторгом и совсем уж недетским возбуждением. Без шуток – для меня два этих процесса наполнены глубоким внутренним эротизмом. Поскольку второе уголовно наказуемое и не терпящей свидетелей мне остается лишь первое. На самом деле это всего лишь символы, обобщающие, объединяющие, обрисовывающие некий общий контекст. Убийство – страх коготками по позвоночнику, запах крови и чуть сладковатый привкус, лезвия и соленая боль от порезов, боль, вкрадчивая боль, оттеняющая сознание, хрупкость секунд превратившихся в ломкий утренний лед на осенних лужах, вязкость воздуха, когда каждый глоток словно выныривание на поверхность – тысяча не связанных друг с другом мелочей объединенных общим символом. Сборка – разумеется не любого, и не обязательно в ручную, скорее момент восстановления, реанимации, оживления мертвеца, попытка вдохнуть жизнь в уже разрушенное, склеивание осколков разрозненных деталей, объединение частей в единую систему с последующим заводом часов хаоса, почти формальное – ювелирная точность пальцев, почти абстрактное – знание причин и следствий, почти рисунком – интуитивное ощущение процесса. В этом мире есть крайне малое количество вещей способных впечатлить меня, вывести из транса не вовлеченности. Среди них насчитываются способность без страха препарировать внутренности химеры под названием компьютер и умение говорить «всё хорошо». Нахожусь под впечатлением и полон задумчивости. Я почти готов отдать руку и сердце. (ну разумеется я лукавлю – если бы мои вечно ледяные руки и скорее отсутствующее сердце и за чем-то понадобились, то стоило ловить на лету, втянув в вызов новой игры. Да и то…-)) Собственно и пишу я это только для того чтобы запомнить – без относительно.
Но теперь я могу с уверенностью сказать в своем доме я не потерплю человека с идиосинкразией на табак и технической безграмотностью.
Мысли стали крайне порнографическими. Неловкими и слишком однонаправленными, смотрят в одну сторону и отказываются размыкать ряды. Две линии пульсируют в голове как самые необходимые, именно поэтому я стараюсь удержаться чтобы не выбрать ни одну из них. Всё стало слишком очевидным, чтобы быть настоящим. Когда детали совпадают легко – первый признак обмана. Съев не одного тигра на подкупающей искренности момента с трудом, но всё же учишься удерживаться от действий. В узкой направленности эта тактика бездействия самая лучшая. Она позволяет оценить одержимость моментом. Отказываться стоит лишь от того, что идет в руки словно само собой – именно в этой правильности решения и кроется главная ошибка. Обстановку нужно не оценивать, но отворачиваться от нее. Завернуться в кокон не связности мыслей перестать видеть детали, спутать последовательность непредсказуемостью. Разорвать шаблон реальности.
Я не умею дарить, получать и выбирать подарки. Подарки и я вообще не совместимы. Я думаю, что могло бы подойти к данной ситуации но в голову приходит или непристойное или недопустимое. Первое я не решаюсь в виду щекотливости момента, отсутствия уверенности и тщеславии, второе – чтобы не нарушать святость личного пространства. То, что мне хочется предложить слишком просто и слишком двусмысленно. То что стоило бы – не приходит в голову. Истерия соответствовать, легкий тремор задумчивости.
Мне безумно хочется увидеть себя так как меня видят другие. Через чужие глаза оценить оттенок глаз и очертания кожи. Пусть даже и поверхностно, но обязательно в целом. Иногда меня осеняет понимание несоответствия, иногда удивляет инстинктивная закрытость демонстративности. Чем больше покажешь – тем меньше расскажешь. Если делаешь из себя тюк ткани не стоит удивляться, что разматывая полотно никогда нельзя получить однозначного ответа. Иногда до безумия хочется знать – как это там, со стороны. Кто и какой. Иногда это становится манией и тогда я раздваиваюсь пытаясь заглянуть себе в спину. Это полезно для восприятия, но вредно для внутреннего баланса. И всё равно происходит с цикличностью достойной лучшего применения.
Теперь мне почти стыдно за мои мысли. И я утешаю себя тем, что возможно лишь в моем восприятии они видятся постыдными. Я часто грешу приписыванием несвойственных реальности отношений к событиям и, зная, эту маленькую слабость уже не обращаю на нее внимание. Если знать, что означает маниакальная страсть к вылизыванию шкуры у котов и можно догадаться в каком направлении двигались мои мысли. Впрочем как и всё остальное это было скорее абстрактным, чем истинным. Но нужно отметить что позиция была весьма уязвимой. Складывался призрак нового рисунка игры и на любой вызов ответ был написан значительно раньше вопроса. Умение обуздывать себя за частую может оказаться намного полезнее чем умение освобождать – всё зависит от конкретных обстоятельств. Теперь я делаю всё наоборот – то что не свойственно выпячивается на передний план, а то что принадлежит сущности сковывается латной перчаткой контроля. Всё вывернуто наизнанку – просто точка бифуркации еще не достигнута. Только тогда можно будет оценить результат.
Я думаю о тысяче разрозненных мелочей каждая из которых слишком тесно связана с предыдущей, чтобы быть независимой. Подчиненность сознания потоку бреда, который генерируется с катастрофической быстротой. Картинки сменяют друг друга, накладываясь и путая определенность. Одновременно, но раздельно, параллельно, но смыкаясь в дюжине точек мысли плывут сумрачным комом оседая на листьях сознания. Что-то носится в воздухе, но для разнообразия мне не хочется знать чем оно является. Я отказываю себе в праве на понимание и с ужасом прислушиваюсь к смеху карлика. Карлик в сломанном шелковом цилиндре, корявыми линиями и хриплым кашлем на каждой паузе. Мое единственное истинное «я», старое и упрямое как сто тысяч чертей в споре за первый выстрел из арбалета случайностей. Оно язвительно хохочет и собирает из слов похабную картинку. Карлик – в алом сюртуке глухо застегнутом, сломанном черном цилиндре и фатовским полупрозрачным шарфом в тон перчаткам слоновой кости. На левой лапке сверкает антрацит оправленный в золото, под правой небрежно качается трость с набалдашником в виде головы собаки истекающей слюной бешенства. По мимо прочих увечий он еще и горбат. Он имеет низменную страсть к кривляньям и преувеличенно яростным гримасам. Сучит ножками закатываясь новым приступом хохота. Кукольник дергающий марионеток за нитки. Плетущий шаги и сплетающий символы. Собственно только он знает какой танец начат в лунный день.