3.22 С конца эпиграфом.
Снег. Ленивыми хлопьями мыслей, безбрежной пустыней ледяного наста, бесконечностью пространства. Ненужностью выходов – тут нет границ и идти можно в любую из сторон. Тут всё равно есть только снег и черная глубина неба. Следы заметает ветер и не нужно искать указатели. Безбрежная равнина снега. Лишенность очертаний, отсутствие значений, бесцельность возведенная в абсолют. Время отсчитывается не секундами, но прорехами неба между падающими со всех сторон плотными перьями. Пространство измеряется очерченным кругом вокруг шагов.
21.41
Дело не буднях. Не в работе, суете и серости. Просто все одно к одному – линии сошлись в одной точке и связало в узел, перекроило, вернуло назад. Круги – циклы хождения по орбите вокруг одной мысли. Циклы – круги выводимые циркулем по оси жизни. Одни идут вперед, другие назад, а я по кругу. Тигр запертый в клетке, где хищник – я, прутья клетки – я и глоток неба в прорезях – тоже я. Слишком много основ для одной жизни, чтобы вплести ее в общую судьбу. Изначально замыкается на самой себе. Все роли расписаны, все диалоги розданы, для других не остается места. Дело не в буднях, просто стало невыносимо видеть других. Неприемлемо, неприятно, невозможно. Все видится фальшью и ложью. Одни и те же слова, повторы признаний, бесконечная фальшь придуманных миров – краем глаза вижу чужое и говорить своё уже не хочу. Ложь. Притворство. Самообман. Не осуждаю, не оцениваю и не хочу знать почему. Мне все равно. Просто говорить потом не хочу. Потому что себе я тоже не верю. Слишком отчетлива картинка того, что за ширмой. Слишком отчетлива, слишком назойлива, слишком быстро всплывает в голове. Не получается отвлечься. Собирают плоды, а не ветки и мусор. А мне – тянусь за яблоком, а оно вместе с деревом целиком пощечиной. Целым – брезгливость насмешливой злости. Злость – по зрачкам, побелевшими костяшками сжатых рук, хрустом стекла на губах. Агрессия – не существующее реальное прошлое насмешливым – карма, наследие прошлой жизни – пальцы механически тянуться к острому, кожа потеряла чувствительность, в зеркале вчера увидела траекторию багровых брызг. Посаженная на цепь ярость – черной окантовкой зрачков, уже вертикальных кошачьих по словам собеседников, хриплой тяжестью дыхания, гулом в ушах и давлением на виски. Мне положено было бы быть на дне меланхолии – время для нее, время сдирать кожу обнажая сухожилия, время для обугленной плоти и раскаленных прутьев боли. Фениксу положено сгореть, чтобы получить еще один шанс на рассвет. Только не хочу и отговариваюсь необходимостью вставать точно в семь. Не позволяю себе быть. Логик утверждает, что исчерпан предел смысла, это где-то на задворках сознания – понимание, что просто настал такой момент. Вышли из кризиса среднего возраста с отвращением к пониманию и точным оценкам. А первой мыслью – не стоило смотреть на других. Пока был один – это было просто не большим отклонением в программе, легкой формой замыкания. Это ощущалось искренним и честным. Это было правдой. Только увидев как другие играют, как часто играют в выходы в белое, увидев что это почти стильно, почти притягательно, почти норма – отвращение. Брезгливость. Не терплю в себе не соответствие придуманным мной же принципам. Отвергаю. Только своё – ненавижу цитаты. В пустой комнате не было необходимости задумываться над тем, что услышат как косвенное. В тишине не было нужны судорожно вспоминать – не было ли рождено из чужих голосов. Не было необходимости оправдываться. Была точность где нужно ставить кавычки, а где напротив. Если цитата, так потому что точнее и проще, не потому что красива, лишь точна. Мне открыли глаза. Не вольно, небрежно, не напрямую. Показали новые факты – пришлось внести коррективы, увидеть по-новому, пересмотреть то что когда-то казалось незыблемым. Не бывает абсолютных истин и любой мир рано или поздно становится лишь частным случаем новой теории. Не чужими глазами, но своими открытыми отвращение.
Перебор – нельзя много и сразу. Предел прочности любой конструкции прямо пропорционален напряжению. Когда-то давно была любимая цитата, она казалась откровением. «Видишь ли, что я хотел сказать. У меня был рабочий Семен, которого ты помнишь. Раз, во время молотьбы, он захотел похвастать перед девками своею силой, взвалил себе на спину два мешка ржи и надорвался. Умер скоро. Мне кажется, что я тоже надорвался. Гимназия, университет, потом хозяйство, школы, проекты... Веровал я не так, как все, женился не так, как все, горячился, рисковал, деньги свои, сам знаешь, бросал направо и налево, был счастлив и страдал, как никто во всем уезде. Все это мои мешки... Взвалил себе на спину ношу, а спина-то и треснула. В двадцать лет мы все уже герои, за всё беремся, всё можем, и к тридцати уже утомляемся, никуда не годимся. Чем, чем ты объяснишь такую утомляемость? Впрочем, быть может, это не то...» Пошло, конечно – рядится в одежды не тобой придуманных героев. Банально – искать оправдания в изящности изложения. Притворство – объяснять абстрактным словно читая забытые на чердаке в потертом кожаном ридикюле письма. Только выстрелом с предельной точностью слышалось. Только это. Ни где в других местах не мог себя найти, а тут находил легко и естественно словно дышал. И застрелился почти в том же возрасте, наверное в этом есть что-то от статистических отчетов – общие тенденции приближения к тридцатилетнему рубежу, может быть дело в десяти годах – предел выносливости, может быть просто подгоняю детали под сюжет. Собственно для меня уже не важно. Я уже говорила, что похоронила себя? Так вот – самое четкое объяснение. Неуспокоенный труп был изгнан туда где ему положено быть. В могилу. Разные степени принятия собственного отражения. Полное – освобождает. Мне надоело дергаться на веревке – отпустил и повис свободно. Надоело рваться в одну из сторон – вниз ли, вверх ли – одинаково надоело. Распахнув ладони позволить выскользнуть из пальцев. Не оглядываясь уйти. Пусть утонет в песках присоединившись к остальным потерянным вечностям.
Серьезно к словам – по ним я живу. Заявленное рождает завтрашний день. Сложно было понять, что бывает иначе. Поверить, что можно не хотеть быть таким как можешь себя увидеть. И обесценились, потеряли чистоту. Стали пустыми обертками потеряв внутреннюю наполненность. Только черточки на бумаге. «Границы твоего языка определяют границы твоего мира» - у меня больше мира нет. Есть чужие слова которые я бросаю не глядя, не задумываясь, не выбирая. Чужие, без моего смысла, и пусть сами выбирают значение – мне все равно как.
Жутко стало раздражать покровительственное поглаживание по волосам – поддержка, похвала, поощрение. «Молодец, горжусь тобой, рад что ты…» Молча насмешливо продолжаю линию – конечно, спасибо, благородный господин, ты то давно, а я только сейчас. Лениво забываю первое желание – по пальцам широким лезвием и запихнуть в глотку. Смеясь отбрасываю инстинктивную ярость воздушным шаром и протыкаю иглой – какое мне дело до…
0.16
Не судите, да не судимы будете. Как обычно не так и не о том. Не суди и будешь не подсуден? Дудки. Просто получишь право плевать на приговор. Это как в Мексику сбежать – они там тебе решение, а ты тут сам по себе. Технически виновен, практически делаешь ставки на за или против на апелляции.
2.02
Я не могу верить другим, потому что больше не могу верить себе. Я больше не доверяю восприятию внешнего. Внутреннее понятно, просто и очевидно, но внешнее… Мое восприятие внешнего слишком не зависимо от настроений, слишком тесно примыкает к смене внутренних сезонов. Самое предсказуемое во мне – непредсказуемость отношения к внешнему. Дисбаланс слишком велик. И если общие утверждения сохраняют объективность не зависимо от любых следствий, то личностные слишком поверхностны. Сегодня воздух на вкус похож на туман, завтра горчит, через неделю может стать кислым как уксус. И все это без строгой системы хаотично и неожиданно. Переходы слишком контрастны и лишены буферной зоны. Слишком часто хочется остановить внутренние часы в одном моменте. Ничто и никогда. Самыми ярыми консерваторами часто оказываются именно те кто постоянно меняются. Мечта о вечности, потребность в незыблемости. Забавно – мне действительно соответствует стихия воды, так же как и огонь. Изменения, метаморфозы свойственны им в равной степени, лишь направленность меняется – вода разливается в ширь, огонь стремиться вверх. Горизонталь и вертикаль. Постоянные изменения при строгом соблюдении единого ритма. Форма неизменна, но глубина оттенков меняется постоянно. Огонь впитывает внешнее, чтобы найти новый изгиб языков, вода обтекает и отторгает, водоворотами невовлеченности. Забавно – даже в самой дурной глупости можно найти нечто ценное, если смотреть под нужным углом. Мечта о постоянстве, часто подменяемая цельностью, реже именуемая покоем. Иметь что-то прочное и нерушимое, нечто к чему можно быть привязанным, нечто на что можно опереться. Иллюзия. Иллюзия возможности. Всего лишь мечта. Именно потому что не возможно. Огонь сожрет, впитает в себя, вода устремиться дальше по течению оставляя за спиной. Мечта о зависимости. Иметь способность зависеть. От людей, обстоятельств, времени и вещей. Притворяешься для себя самого, что можешь быть хранителем в попытке дотянуться до неизменности. Выбираешь склонности и усердно следуешь в их направлении. Именно потому что они не имеют никакого значения на самом деле. Это лишь игра, попытка иметь хоть что-то неизменным. Куришь одну марку сигарет, покупаешь вещи лишь одного цвета, отказываешься от металлов не соответствующих концепции. На самом деле все равно. Важно сейчас и не важно уже через ночь. Утром всегда просыпается кто-то другой и никогда не знаешь кем он будет. С вещами проще – в них живет безразличие, за отношение к ним не приходится нести ответственность, их можно забывать и терять без чувства вины. Мимолетного, как и все остальное. Я сожалею, тоскую по неизменности. Всегда. Наряду с гордостью легкости превращений. Вода служит идеальным зеркалом, огонь тщательно хранит собственные черты – именно это сочетание определяет весь круг ошибок извне. Крылья. Они были потеряны в тот день когда я перестала верить себе – октябрь мягкими замшевыми сапожками лениво пинал первые желтые листья, а я вдруг увидела. Отсутствие прочности в себе. Полное отсутствие незыблемости. Отсутствие того, что для меня есть, было и будет превысшей ценностью. Потому что мне это чуждо. Не зависть, скорее желание попробовать на вкус. Понять, прикоснуться, впитать – логика, вода и огонь снова на лицо. Три составляющих, три определяющих. Оси координат и главный вектор. Как я могу себе верить если завтра меня не будет? Как я могу быть в чем-то убежден если нас предположительно восемь по форме и шесть по личностям? Каждый врет хотя бы один раз в день и каждый ведет собственный список обязательств. Это могло бы стать хорошей отговоркой, только не нужно. Разумеется не мгновенно – зазор времени есть, иногда несколько часов, иногда неделя, реже полгода. Но на этом все. И зависит скорее от затраченных усилий удержать. Координаты – там где они сходятся рождается ветер. Точка зеро. И лишь земли в этом нет никогда, нет твердыни. И понимаю как иначе лишь абстрактно – умозрительно и не искренне. Именно потому что не способна. Адаптация – ее на самом деле нет, она не нужна мне. Само собой и не требует усилий. Это просто способность – вливаться в любой коллектив, вживаться в любую ситуацию, становится единым целым с любыми обстоятельствами. Пару дней осмотреться, почувствовать общий фон и выбрать наилучшую форму для проявлений. Почти всегда потом изменить внешнее под себя. Не заметно и неуклонно менять вокруг себя так чтобы соответствовало. Легко схожусь с людьми, мгновенно становлюсь важной, быстро перехожу в ранг значительных. Это просто особенность – всегда соответствовать, принимать форму. Не по внешнему, выбирать из своих форм ту которая будет наиболее удачной в конкретной ситуации. Изменить снаружи невозможно именно потому что изменения основа. Через неделю я словно всегда была, органично и естественно. Внешне всегда родственна. Именно потому что в абсолютной степени отстранена внутри. Часы бьют шесть и меня уже там нет – уже изменилась, с закрытой дверью мой интерес мгновенно растворяется. Для меня не бывает плохих коллективов, бывают лишь не удачные рабочие места. Наблюдения за «грязно-буром мылом социума». Только социум для меня – это все что меня окружает и это всегда. Мир и есть социум, детали не меняют сути дела. Не затрагивает и не влияет. Это всегда, просто в разных тонах. И вынужденность тут одна и та же – как дышать, открывать глаза и спазмами голода. Вынужденность потреблять внешнее, чтобы внутреннее жило. Так ли важно что именно – белки, информацию или эмоции? Мне – нет. Не ощущаю разницы. Работа не меняет меня – это просто очередная игра чтобы потратить лишнее время. Гордиться ей, заботиться ей, беречь ее? Не для меня. Не умею. Мне всё равно – и это почти единственная истина чтобы для всех. И самое примечательное, что все претензии можно выразить весьма кратко – чтобы пространство двух метров от тела было не рушимо. Личное пространство контакта третьей степени. Всё остальное совершенно не волнует. Условное пространство для индивидуальности дыхания. Ничего больше. Это единственное, что не выношу. Крылья были потеряны с доверием к себе. Прилагались в одном комплекте – теряешь одно и другое автоматически уходит. Не вижу в себе больше величия нерушимости. Слишком много гибкости при неизменной косности. Актер был застигнут на месте преступления – как смывал грим. Веры ему больше нет. Любви больше не хочу – во всех вариантах, во всех формах, видах и цветах. Никакой великой идеи о проникновенности. Слишком хорошо знаю все свои трюки и уловки. Сравнительный анализ фотографий всех случившихся ситуаций был проведен и выводы не утешительны. Миф, иллюзия, мечта. Не существовавшая в действительности. Каждый раз слишком искренне, слишком много этих каждый раз и слишком не важно потом. Как и не было ничего. Только логик зафиксировал все в блокноте и присвоил порядковые номера. После цифры шесть всё стало смешным. И ладно бы дело было в ком-то еще, увы, лишь в самом себе. Это для меня уже не имеет значения – и поэтому смешно. Вода выбрала форму реки, огонь выбрал путь по прямой. Надоело. Ирония – где-то в ворохе страниц был эскиз. Остался только один. Вспоминающий, тот кто должен ходить на могилы. По своему именно так всё и есть. Сила обладает страшным по своей сути недостатком – не умеет чахнуть от горя. Выживает при любых условиях из упрямства. Разумеется условно. Что-то близкое к – вдруг открыл глаза и вспомнил всё. С самого начала. С истоков. И вся жизнь оказалась лишь фантасмагорией, сном об ушедших. Все сошлось в одной точке, все дороги вели к одному времени. Картинка собрана и не мне сожалеть о том, что она оказалась уродливой.
Неужели не я,
Освященный тремя фонарями.
Столько лет в темноте,
По осколкам бежал пустырями.
И сияние небес
У подъемного крана клубилось.
Неужели не я,
Что-то здесь на всегда изменилось.
Кто-то новый царит,
Безымянный, прекрасный, всесильный.
Над отчизной горит,
Разливается цвет темно-синий.
А в глазах у борзых
Мельтешат фонари по цветочку.
Кто-то вечно идет возле новых домов в одиночку.
Значит нету разлук,
Значит зря мы просили прощения.
У своих мертвецов,
Значит нет для зимы возвращения.
Остается одно,
По земле проходить без тревожно.
Не возможно отстать,
Обгонять, только это возможно.
Поздравляю себя с интервальной находкой, с тобой.
Поздравляю себя с удивительно горькой судьбой.
С этой вечной рекой,
С этим небом в прекрасных осинах,
С описанием утрат за безмолвной толпой магазина.
Слава Богу, чужой.
Никого я здесь не обвиняю,
Никого не узнать я иду тороплюсь, обгоняю.
Как легко мне теперь,
От того, что ни с кем не расстался.
Слава Богу, что я на земле без отчизны остался.
Не жалеть этих мест,
Не мертвец а какой-то посредник.
Совершенно один ты кричишь о себе напоследок
Ни кого не узнал, обознался, забыл, обманулся.
Слава Богу, зима,
Значит я никуда не вернулся.