Знаешь, мне бы тоже хотелось вернуться в какое-нибудь старое имя, чтобы не оглядываться. Только вот кроме этого нет других. Приходится в этом.

22.59-0.57
И всё-таки хочется. Хочется умирать музыкой. Оставляя за спиной все глупости рожденные днем. Умирать ночью под музыку. Растворяясь, забывая, отстраняясь. Чуть-чуть без себя, немного свободы, совсем немного времени на свободу. Благоговение – вполне реальное ощущение состоящее из открытых нараспашку ребер и ослепших глаз. Так просто быть честной с собой, если тебя уже нет. Мне вот только одно интересно, это я отстраненно понимаю, точкой удержания себя на привязи понимаю – а вот насколько случайно и неосознанно желание всего на пять минут снова вспомнить ощущение, просто проверить есть ли оно или нет, если точно знаешь какой будет реакция. Зная что будешь экзальтированно, преувеличенно остро воспринимать отдельно взятые линии. Если знаешь, тогда зачем выбираешь их перед сном? Сколько тут случайности? Даже если тебе напомнили строчками стихов, даже если совпало настроение… Такой я себе нравлюсь. Не так чтобы быть приятной, но какая-то близость. Такой я могу себе сочувствовать. Это уже кто-то не я, как лишенное шелухи семечко, всё лишнее сброшено на пол, завтра снова наденешь весь этот привычный груз не нужных, но вросших в тебя корнями глупостей, а сейчас лишен покровов, отшелушен, освобожден. От себя. Струны – внутри натянуты струны, собственно просто там и есть одни лишь струны, и они натянуты, выгнуты дугой в попытке вытянуться вверх. И они дрожат от напряжения, вибрацией на самом верху грифа, так что пальцы чуть подрагивают, а кисть встает под углом. В небо, провалится в небо упав вниз…. А еще на рубежах вечера я видела чаек. Их было так много и так близко, что удивление было полным. Череда чаек, словно в диснеевском мультфильме летучие мыши слаженным ритмом крыльев. Одна пролетела почти у самых глаз. На одной высоте, чуть в стороне от здания. Еще один плюс двенадцатого этажа. Никогда не видела столько чаек сразу. И это осенью, в морозный день…. Черт, черт, черт. На одном дыхании, одной линией, не разрывая нот, но выплавляя одну из другой, даже в дыхании есть перерывы, зазоры, даже вода делится на капли, а тут одна линия, сплошная, плавность перетекания из углов в линии, как черта проведенная карандашом. Черт – это так совершенно, что уже от одного этого хочется плакать. От благоговения. Если бы мелодию можно было бы баюкать в ладонях как живое существо, не дыша упиваться хрупкостью черт. Невыносимо хочется отпустить себя с поводка. Чувствуешь себя привязанным к столбу кавказцем, столб упрямо натягивает поводок, и хочется рывком оборвать и поводок и столб, но где-то помнишь что завтра вставать, что завтра должно быть и кучу поводов почему так должно быть, поводов по сути не твоих и тебе безразличных, поводов чтобы забыть всего лишь одну маленькую причину. И закрыв голову руками будешь рыдать, но уже от стыда. То ли за слабость, то ли за то что врешь, а может быть за то что все еще можешь врать. И тут же вспомнишь что все это уже говорил, пусть даже и чуть по-другому, но ты то знаешь что это лишь слова изменились на пол тона, а содержание точная копия. И ты уже можешь перечислить все те мелочи которые удивляли, радостно удивляли до этого момента и смутно понимаешь, что поводок снова оказался сильнее чем потребность его оборвать. То ли он из сплава титана и стали, то ли ты слишком слаб, чтобы разорвать кожу. И мокрый бумажный платок в руках начинает жечь кожу как преступление, а новая сигарета добавляет холода в зрачки и понимаешь что уже что-то ушло, а то что осталось по закону компенсации стало в чем-то сильнее, но слишком во многом мельче. Самый болезненный момент когда понимаешь, что еще секунду назад был может быть и не вполне ангелом, но где то близко, где-то птицей, как та чайка пролетевшая у самых глаз, а теперь снова можешь смеяться зло и насмешливо и главное искренне. И теперь ты себе кажешься восхитительным, хотя вы оба с тоской вспоминаете себя глупого и лишенного кожи, когда каждое прикосновение вызывает спазм. И ты снова разделяешься на себя того, потерянного, вызывающего жалость и сострадание, и себя этого, не нуждающегося даже в самом себе. И слышишь уже чуть иначе, оттенки меняются и вместо тихого плача ты видишь безысходность стилетов, что-то из пантомим из предательства и точно знаешь, что предатель это ты и преданный тоже ты. А еще секунду назад ты был готов сказать: «понимаешь я не могу так, не умею и видимо никогда не научусь. Я не умею когда пропадают на две недели, у меня почему-то всегда именно две недели, это какой-то злой рок или глупая шутка что именно две недели. Я не умею так. И это не обида, просто не умею. Я не могу потом начинать заново. И не хочу. И так как было до того – тоже не хочу. И так как было тогда – это тоже не возможно. Я не умею возвращаться, это я только образно говорю, что могу уйти, а потом вернуться, или ждать. Но я не умею ждать – если внутри тогда не умею. Я могу ждать вечность, если знаю что внутри меня всё еще существует. Я не умею просто ради того, чтобы было. И я понимаю, очень понимаю, наверное, это я тоже теперь уже понимаю, я сама такая. Только всё равно не умею. Я не смогу вернуться в тот день. Сожалеть о нем буду, может быть вспоминать и первое и второе лишь изредка. В особые настроения ностальгические. А так – принимаю как есть. Для меня смерть слишком реальна, ей вовсе не обязательно быть буквальной. Вся проблема в том, что можем жить без друг друга. Это не к данному вопросу, это в принципе. Я это еще утром думала. Вот в этом ответ на все несказанные вопросы. Можем. Даже если иногда кажется, что нет. Но – можем. И знаем это внутри. Просто иногда делаем вид, что забываем. Если бы не могли, тогда бы было всё иначе. И да, это глупость, идеализм если хочешь, но это так. Никогда не видела смысла просто чтобы потратить время. Мне это не нужно. На это уходит слишком много сил. Так я тоже не умею. И не хочу. И я знаю, что можно вернуть уходящие моменты, я даже умею их возвращать, просто с возрастом уже разучилась хотеть этих возвращений. Всё преходяще – я слишком хорошо это знаю. Всегда есть лишь миг, для меня так будет всегда. Потому что я. А если только миг – он не так важен. Я недоверчива, не потому что не верю, как раз наоборот. Верю. Просто знаю, что все мы страдаем этим моментом. Это в нем мы способны на всё, только он пройдет. И момент и способность. Это как музыка – пленка когда-нибудь закончится и ты вернешься в свое тело. Я скажу. Мой вопрос – почему бы и нет. Я не задала его тогда, но задам теперь. За тебя. За вопросом что случилось в моем воображении стоит вопрос – я знаю, почему, по крайней мере догадываюсь, но хочу чтобы этот момент, переходный и спорный, не решаемый, как-то прошел сам по себе и я даю шанс чтобы как-то разрешилось само собой, тебе нужно только поймать мяч и бросить его обратно и фразы сами начнут строится в правильном ритме и если повезет всё снова будет как раньше. За вопросом что случилось стоит вопрос – ты обижена, что именно ты думаешь, ты очень… «обижена», ну условно обижена, почти на грани абстрактного или не очень. Поправимо или нет? А я отвечу и да и нет. Не обижена, но всё таки расстроена, потому что для меня как раньше уже не возможно. И на это уже обижена. Просто я всегда знаю, что бывает потом, но иногда вижу это «потом» слишком отчетливо и я не хочу доходить до этой черты, я предпочитаю отсекать сразу, больно и резко. Так чтобы смеяться, у меня вообще странная реакция на спазмы – это рождает внутри веселье, видимо какие-то центры нервные там внутри перепутаны… И я не официальная, просто я холодная. Это тот маленький нюанс звука, тонкий оттенок полутонов – больше нет тепла в одной отдельной взятой ситуации. И ощущать его не хочется. И так родилось случайно, порывом, а специально – не хочу. Именно потому что могу. Иллюзорные костры внутри, иллюзорные лишь потому что не вечные. Они стираются временем превращаясь в глупые картинки, которые оторванные от реальности переживаемого становятся бредом с преувеличенными акцентами….» Вот так ты был готов сказать, но ты снова взмываешь вверх, не полетом, но вытянувшись в струну. И струны, смычками по струнам – это проходит канвой через все мысли. И ты вдруг неожиданно впадаешь в ужас – два имени, одинаковые на первый слепой взгляд, всего лишь два названия двух стопок тетрадей с записями, но тебя пронзает ужас, что ты сошел с ума – там существо родное, а тут чужой человек. И разница в цвете. И ужас от того, что это одно. Ужас сильный, преувеличенный, показывающий всю глубину внутренней нестабильности этого момента. И почти неверие понимания, что всё таки разные. И самое странное, что за день с именами ошибся дважды, и оба раза там где ошибки не стоят ничего кроме мыслей. И слушая осенние мелодии, когда за линией взгляда где-то тихо падают листья, как снежные хлопья в лунную ночь, тихо и мягко, устилая желто-красный ковер новым слоем, тебе становится грустно. Осень время прощания, и рано или поздно наступает осень когда нужно прощаться с собой. Просто потому что уже ушел. Тот кем был. Каким был…. Так странно, но, теряя, незаметно обретаешь нечто иное. Просто иное, без взвешивания на весах ценности. Теперь я влюбляюсь в мелодии. Так как раньше в людей. Или может быть теперь я понимаю, что любить умею лишь мелодии, а люди служат ширмой, чтобы считать себя более приемлемой…. Легато размашистым жестом – продать время за еще одну секунду полутонов. Слышать так – это больше чем подарок от тела. Абсолютный слух невыносим в мире небрежных рук и фальшивых голосов, но совершенно незаменим с чистым звуком. И если слышишь каждую линию одновременно по отдельности и целым. Это – божественно. Это единственное доступное моему восприятию великолепие. И такая внутренняя тишина стоит – словно под сводами собора стоишь и слышишь как звуки поднимаются по спирали вверх. И слезы не то чтобы просятся, они словно повторяют мелодию. Просто от переизбытка чувств, не от чувств, но их переизбытка. И почти улыбаясь вспоминаю вопрос на который не могла ответить вчера – вот это. Именно этот переизбыток мне нужен, и если быть серьезным, ну насколько это возможно в этот отдельно взятый от вечности момент, разве это возможно где-нибудь еще кроме Музыки? Человек способный вызывать внутреннюю тишину, способный быть камертоном для тонкой настройки души – это смешно. На это не способен никто. Для этого человека слишком мало. Где-то там, в этих глупых записях, служащих лишь попыткой иметь память было – жречество. Некоторым нужно именно это. Зажигать алтарь, и не имеет ровным счетом никакого значения, что все боги умерли еще в прошлом тысячелетии. Это не важно. Боготворить – это вовсе не то же самое, что любить. И наверное нельзя сочетать и то и другое. И от этого всё же немного грустно, при том что легко. И не важно, что даже сам на это не способен, быть таким для кого-то. Это тоже не важно, просто невозможно вечно выворачивать необходимость наизнанку. Она такая как есть и не может быть другой. И колотит, бьет дрожью – и это единственное что ты еще воспринимаешь от тела. Всё остальное растворилось в линиях и переходах. Тональность, крохотные оттенки точки отсчета – это решает всё. Как пойдет мелодия дальше, как зазвучат перекрытия в здании, будет ли экстаз или просто удовольствие. Главное отличие человека от мелодии в том, что мелодия может повториться, а человек нет. Человек слишком завязан на обстоятельствах. Слишком слаб обстановкой. И в этом нет ни вины, ни недостатка, просто это есть….. Глубина. Глубина проникновения. Насыщенность тона – так мало нюансов, но так много разницы. И словно пронзенный лезвием – птица пробившая грудь терновником, ангел пригвожденный шестом, гвозди через ладони – так много символов было уже нарисовано, они так смешны в своей пошлости, и так ясны картинкой, что смеешься в голос, только молча. На звуки нет дыхания, оно лишнее в этой откровенности момента. Божественном откровении чистоты звука. Единственное оправдание для существования мира – это мелодии, лишь их рождение оправдывает, прощает тысячу лет грехов созданных лишь затем, чтобы где-то в памяти воздуха всегда звучала мелодия. И слова смешны в своей тяжеловесности – выразить словом не возможно по определению. Смыслы слишком расплывчаты, слишком субъективны опытом восприятия. И счастливые не похожи друг на друга и несчастные. Не прав был писатель – в мире нет двух одинаковых чувств, лишь похожие обстоятельствами. Перетекаешь из минора в минорный мажор меняя русло мыслей – терять лучше чем находить, в опустошенности рождается место для чуткости слуха. Независимость это всегда от, а свобода лишь сама по себе. Ни для, ни от. Просто. Ощущение радости от бессвязности. Стать пустым кувшином и наполнить его призрачными, эфемерными красками. И выплеснуть, не задумавшись, чтобы стать бумажным листом без единой помарки. Лист уносимый ветром так же как мысли летят вслед за звуками. Это просто мелодии – ничего этого нет, просто мысли перетекают из одной в другую не сцепляясь с сознанием. Просто пальцем рисуешь линии на стекле – рисунка нет, есть лишь воображаемые линии возможного рисунка. И ты снова уже не тот кем был и кто мог всё это сказать – разница в полтона и одну тональность. А тебя нет, ты даже еще не решил прощаешься ли, и если прощаешься то с кем. И это не имеет значения, потому что тебя внутри тебя нет… Дождь ржавыми каплями. Ветер бьет дождем по стеклам и на глазах рождаются и стираются вселенные книжных листов. Рассказы сменяются рисунками и стираются новым ударом веера брызг. Ржавые капли скользят по стеклянной плоскости словно выписывая ноты. А ты улыбаясь сквозь слезы просто слушаешь обрывочные картинки, которые рисуются в сознании. Отпуская, не дотрагиваясь, не удерживая, просто позволяя скользить по поверхности листа, которым ты стал. И не важно откуда берутся тяжелые слова. Слова тяжелые, на фоне музыке особенно. Как ветер свернувшийся калачиком на ладони и рядом положенная металлическая пластинка с гравировкой имени… А потом проходит, состояние растворения, проходит оставляя алые следы потеков дождя и тебе уже не больно и не холодно, словно изнутри стерли все лишние ощущения оставив лишь легкость. В мыслях, выборах, определениях. «Кто спрашивающий? – а кто говорящий?». Осень. Я люблю ее за чуткость пальцев. У нее холодные ладони и прозрачные на ветру пальцы, свет путается в ее изломах и наполняет ее руки приглушенным мерцанием. Осень – период ясности перед усталостью зимы. Золото в буднях и алые брызги дождя в ладонях. Осенью обостряется, наверное психозы, а может быть слух. Только времени всё меньше и меньше остается. Но так легко слышать ее острые грани когда вырываешься из мысленного круга за пределы. Утешает. Меня осень утешает. Свободой от зависимостей. Паутинная легкость, ветреная хмурость и печаль сладким привкусом то ли цианида, то ли поздних яблок. С трудом отрываясь уйти спать умиротворенно улыбаясь. Он, какой-то идет спать, ему завтра вставать и он снова опоздает, а ты останешься в этом моменте. И только утром вы станете едины, а сейчас ты здесь. Здесь и сейчас больше чем когда либо.