Около четырех дня.
Ленивый свинтус не хочет работать и он может себе это позволить.
1. Моя очередь брюзжать. Рииии-)) - признай что мой образ содрали целиком. Гы - только вот убого и пошло. И совсем уж в наглую. У тебя было завуалировано.
2. С утра думала сдохну - теперь с удивлением понимаю, что это не так уж и больно, если уже привык и особо не двигаешься.
3. Поперхнулась мысленно - "рассказ" - удивило, под таким углом не видела. Скорее черновик письма, что-то в духе рисунков, которые машинально на полях выводят. Но - приятно. Это как огонь к сигарете - не нужно, своя есть, но приятно. Просто и безотносительно. Опять же наводит на мысль о восприятии - как вижу я и как это выглядит для других.
4. И всё таки подыхаю…
Вчера я поняла, что панически не люблю четности. Не люблю четных чисел, парных символов и двух вариантов ответа, скрашенных убогим «не знаю». Панически не выношу четности и инстинктивно делю всё на три. Делю на три не задумываясь и не сомневаясь. На самом деле эта мысль всплыла только сегодня – в ленивых влажных полотенцах горячего душа, но вчера была увидена картинка в которой все углы моей весьма не складной, по крайней мере не складной по углам, личности имели свою половину. Меня это расстроило. Четырехугольник – одна диагональ это он и она, разделенные рамой зеркала, другая – оно и оно, разделенные полиэтиленом натянутым на деревянный каркас. Мало того, что так конструкция оказывается завершенной – четверка вообще цифра конечная, так еще и новое лицо грешит гнусностью. Если имеющие признаки пола страдают лишь извращенными желаниями, но вполне способны вызывать во мне приступы ностальгического самолюбования, то теневая половина животного вызывает лишь отвращение. Его двойник – гнусен, слаб и мерзостен. Завистлив, мелочен и мелок. Он напомнил мне мою сестру и у меня родилась теория о подвалах. Оно мой личный книжный демон, тот кто нашептывает персонажам отвратительные непристойности и подталкивает их руку с зажатой бритвой к самым глазам. Мой личный злонравный карлик умеющий лишь ненавидеть. И это роднит меня с сестрой. У нас дурная кровь – в ней прячется возведенная в абсолют гнусность. Просто она свою сделала хозяином, а я свою превратила в раба. Посадила в клетку и сотворила надсмотрщика в виде лишенного разума животного, способного лишь слепо исполнять волю тех кого боготворит. А кумиром оно всегда считало лишь тех двоих, больных кодексом бусидо, самурайским долгом и гордостью Дьявола. Моя гнусность – это мое настоящее «я», хозяин тела и властитель сознания, а все остальные лишь гости. Фантастический триллер с печальным концом – их изгнали из собственной плоти и всё до чего успела дотянуться воля было тело уродца…
Падший пишет, что в старости будет похож на Вуди Алена. И я ему не верю. Конечно с одной стороны многие находят этого насмешливого грустного еврея весьма эротичным, но всё таки мне не нравится этот образ. Тем более, что сам Падший совершенно на него не похож. Не носить Вам ермолку, господин в перьях, даже в старости. Не знаю. По мне так Падший весьма похож на свой портрет, нарисованной весьма фривольной дамой имеющей право оставаться в его квартире на ночь. Грустные понимающие глаза и презрительная ухмылка с зажатой в зубах сигаретой. Но меня заинтересовало другое – на кого буду похожа в старости я. Ну если доживу разумеется. Если смотреть на моих родителей, то перспективы вечной юности весьма обнадеживающи. Другое дело есть ли в этом хоть капля важного. Мои губы обветренны на работе, мои глаза обветренны дома, волосы всклокочены и странным образом превратились в войлочный парик с неровными кудрями. Больше всего сейчас я похожа на кокер спаниеля, если напялить на него фрак и белые перчатки. Зрелище жалкое, удручающее и весьма поучительное.
Я рассматриваю фотографии Уны и думаю о том, что мужское тело в образе ню выглядит смешным. Тогда как в женском скрывается величие. Ее формы совершенны пропорциями и хочется перенести их на полотна Тициана, может быть Данаей, хотя я не помню была ли любовница золотого дождя нарисована именно им, может быть Рубенс, или Рафаэль. И это грустно – я совершенно не могу вспомнить сокровищ мировой культуры, ни вспомнить, ни оценить. Я только знаю, что ее тело смотрелось бы на картине значительно лучше, чем та толстая бабища, которую нарисовал мастер. Не знаю – как-то странно, что гений рук способных удержать кисть в непослушных пальцах был настолько лишенным способности видеть.
Я читаю тебя и моя рецензия будет краткой – это было прекрасно. Каждое слово на своем месте, каждая линия рисунка вырезана скальпелем и совершенство цельности образа. Это было прекрасно – возможно лучшее из того, что ты написал. Потому что уже не набросок или эскиз, но полностью готовая работа. Ты взрослеешь и твой стиль становится отточенным… А еще меня до сих пор удивляет твоя непримеримая ревнивость. Это странно. То ли ты редко открываешь эти двери в себе для меня, то ли мне трудно понять такую форму боли.
Я в очередной раз поджигаю себя – попытка вытянуть руку над головой с зажатой сигаретой закончилась ожогом через пижаму – я уже вытащила мою черно-белую пижаму, в мелкую полоску, ту самую, которая делает меня похожей на броненосца. Так вот самое странное, что руку я обожгла и теперь мне саднит локоть ожогом, а вот пижама осталась не тронутой – прожигание через ткань, прожигание ментальными прорехами. Впрочем наверняка на самом деле этому есть простое и логичное объяснение. Законами физического мира или правилами огнетушения.
У меня период недержания. Меня не держат ноги – они подгибаются от боли. У меня не держаться мысли – они роятся над головой плотным облаком. Сейчас я как никогда похожа на полузабытую картинку, то ли рисунок, то ли мультфильм – человек над головой которого летают ноты вырывающиеся из его головы. Только у меня вместо нот слова – различаешь отдельные, но никак не можешь ухватить весь лист целиком. Меня не держат ноги, у меня не держаться мысли, да и руки тоже подводят в самый неподходящий момент дрожью. Период недержания. И вообще сейчас я болею. Как-то странно, вдруг и сразу. То ли от недосыпания, то ли от мыслей, то ли зараженная каждодневным общением. Но болею вполне реально – симптомы Паркинсона стерлись симптомами то ли гриппа, то ли жестокого отравления. И я думаю это последствия отравления людьми. Нельзя мне находится с людьми каждый день, по природе моей – нельзя.
Я читаю Милитар (прости, я никак не могу запомнить твое имя, так чтобы оно не уродовалось моей памятью. Я точно помню твое лицо, но не могу запомнить имя. И не от небрежности – к тебе я отношусь с крайне трепетно, просто от нежелания писать по шаблонам и образцам). Я читаю и понимаю, что я – то ли капризная стерва, то ли существо больное странностями. Моя работа совершенна – ее не много, она соответствует моим возможностям, окружающие меня люди вполне терпимы, даже уместно сказать – они мне нравятся в той равнодушной манере в которой я воспринимаю чужих людей, меня забавляет начальник – он достоин быть запечатленным в альбоме культовым персонажем. В общем все детали работы крайне удачны, но тем не менее меня угнетает ее наличие. Не от лени, технически это оплачиваемое хобби, а не работа в полной мере, но от самого факта включенности в процесс жизни, в конвейер приемлемых для рассказа будней. Это слишком вписывается в этот мир для того чтобы удовлетворить меня. Я читаю и понимаю, что единственное место где я могу органично смотреться это в марштрутке до Алтынки (примечания автора – местная лечебница для особо «одаренных», образ психушки со всеми странностями ценящих свой эгоизм больше, чем желание соответствовать миру). Как-то это всё грустно.
А мать сегодня где-то прочитала, что те у кого пониженная температура тела, оказывается это вполне не редко встречается, у холоднокровных не бывает многих видов рака – что-то там внутри не развивается в холодной крови. Так что вполне возможно моя хладо_кровность это реальность, а не фантазии. Моя температура 36,7 и вполне возможно, что для любого нормального человека это 37,8 – мерзкое состояние неопределенности, то ли скатиться в бред горячки, то ли выздороветь, то ли застрять в состоянии мутного озноба. И у меня жутко болит желудок, словно тело вообще не хочет принимать пищу отторгая ее из себя как нечто чуждое и отравленное. Отравление людьми, отравление жизнью, отравление миром. При всей пошлости фраз и банальности образа это самое точное определение из возможных.
И еще иногда, как сегодня, мне не дают покоя лавры писателя. Не слава, тут скорее рисуется нечто угрюмое: «не дает интервью, не принимает гостей… домик на берегу океана и общение через электронную почту…», а лишь гонорары за мысли на которые можно купить себе уединение и возможность делать что-то, что можешь делать только ты и больше никто. Лавры не уникальности, но умения делать Дело. Только вот это скорее плавающие смыслы, перетекание слов с одной стены на другую, чем искреннее желание. Просто вытекающие слова, они сегодня не держаться за опоры смысла. День недержания.
Меня удивляет, что мне дают имена. Это наводит на мысль, что у меня нет лица и поэтому каждый встречающийся старается присвоить мне имя, чтобы безликая маска, лишенная прорезей для глаз приобрела хоть какое-то выражение. Безликость черт обращенных к миру. Маска вывернутая наизнанку – снаружи белая гладкость отполированного дерева, а внутри гримасы ролей. Ларсель – новое пополнение коллекции, через две недели мне наконец-то удалось запомнить как звучит новый вариант имени.
На часах 1.11 – три единицы, три вертикальных черты, зарубки на доске времени и новая волна тошноты напоминает о необходимости спать. Два часа спать бессмысленно, три мало, а четыре в самый раз – утренний сарказм того, кому требуется не меньше девяти часов сна ежедневно. Сегодня я уже ложилась спать вечером и это напомнило мне о другом человеке – у него была привычка спать разорванными ритмами и регулярно буйствовать попытками быть независимым. Куда он подевался из нереальной реальной виртуальности? Странно. Меня все забросили и несмотря на ностальгию я чувствую себя счастливой – тихо, покойно и совсем нет причин думать. Болезни тела для меня – это возможность побыть в одиночестве. Возможность стать туманным облаком лишенным определенных черт. А еще это делает мою мать почти счастливой – я позволяю ей за мной ухаживать, а это в свою очередь позволят ей заполнить пустоту времени и снова видеть во мне ребенка, ангела с синими глазами и непослушной золотой челкой. И между прочим альмагель – стоящая вещь, правда ни черта не помогает, но рождает забавное ощущение онемение внутренностей. Одновременно приятен и мерзостен на вкус – в это есть очарование противоречия, наслаждение извращенностью. Извращение – это когда мерзость и совершенство существуют в одном времени и пространстве.
Я отправляю себя спать, но мне хочется оставаться на грани сознания – зарываться носом в витки головной боли и прислушиваться к волнам физического дискомфорта внутри. Мир видится смазанным, восприятие полностью лишено четкости – в этом кроется удовольствие растекания нефтяным пятном по реальности. Сознание стало зыбким, а мир призрачным и только так они могут находится в гармонии друг с другом.