В сердце зима, на душе осень и я чувствую себя очень старой. Внутри старой, иссушенной, с тонкой кожей испещренной хрупкими линиями вен под сеткой морщин. Старость – когда жизнь уже прошла и осталось досмотреть лишь последний закат, а время тянется, крошиться в ладонях стекая сквозь пальцы. «Осень… за окнами осень». И все мелодии теперь в ми минор. Осенней паутиной сквозь ветер летят унося с собой душу. Ты пишешь на стекле стихи и я слышу мелодию твоих отпечатков на моем окне. Теперь я чувствую себя совсем пустой, но больше не чувствую себя потерянной. Затерявшейся. В комнатах с погасшими каминами и раскрытыми окнами с инеем на подоконнике. В холодных коридорах, в которых ветер играет с длинными седыми прядями паутины. Ты разбил мне сердце. Оно уже было не настоящим – сшитым из лоскутов алого шелка с зашитыми внутрь булавками, его заморозило долгой зимой, а ты, небрежно повернувшись, задел плечом каминную полку и оно разбилось от удара. Вдребезги, как смешные зверушки из стеклянного зверинца. Ты привык ходить босиком, но не привык смотреть под ноги, так что заметил осколки лишь когда ступни стали скользить по паркету. Тебе пришлось обернуться, чтобы увидеть рисунок следов от твоих ног, а чтобы достать все осколки из разрезанных до кости ступней тебе пришлось найти пинцет с золотой монограммой у основанья. Только порезы всё равно воспаляться и будут ныть каждую осень воспоминаниями. Ты разбил мне сердце – теперь я могу это сказать, теперь, когда между ребер так много свободного места. Мне давно казалось, что что-то не так, но я нащупала пустоту в грудине лишь столкнувшись взглядом с чужими глазами в зеркале. Глаза цвета зимнего северного моря, а когда-то они были фиалковыми и пахли сиренью. Тебе нравился этот запах, а я всегда любила ландыши – под них хорошо засыпать навсегда. У меня холодные пальцы, они крошатся ледяным грифелем когда я печатаю. И строчки срываются с них каплями, размывая смысл. У меня обожженные, выгоревшие изнутри зрачки и ледяные пальцы с прозрачной кожей под которой видны тонкие кости, словно остов птицы вмороженный в лёд привязали к обрубкам запястий. Даты – это всего лишь последние, забытые осенью, желтые листья ждущие снега. Ветер пишет на них дождем, но слова расплываются кляксами слёз и прочитать написанное не успеваешь. Последние три дня я чувствую себя на поминках, только никак не могу вспомнить сколько дней прошло все сорок, или только утро. Ты никогда никого не будешь так…. Это ведь было моё желание, помнишь? «Любовь ведьмы страшнее ее проклятья». И почему то мне кажется, что безысходность, это еще не самое страшное. Вкладывая в витраж душу никогда не знаешь сколько ее еще осталось потом… Я буду умирать под звуки скрипки, на осеннем ковре из листьев. И поднимаясь по веревочной лестнице в небо сброшу тело с усталых плеч души. Я склею из души бумажный кораблик и мне придется найти блюдце для моря, чтобы он смог отправится бороздить нарисованные океаны. Голос скрипки так похож на хрупкую дрожь льда, что совсем не заметно как холод опускается по стенам все ниже и ниже. Я рисую в воздухе холод и тепло ложится тяжестью на ладонь. Смычки так похожи на лезвия, что звуки стекают с них алыми каплями. И ноты оставляют насечки на коже. Они растворяются в коже, чтобы собравшись в пустой грудине плотным звенящим комком вырваться наружу одним единственным усилием разрывая плоть прорехами через которые видно черное небо с осколками звезд. Реальность расползается грубыми нитками ветоши. И прорехи полны холодом бесконечности. Только скрипка умеет петь снег… Веревочная лестница, раскачивающаяся на ветру и судорожно сжатые ладони скользящие соленым теплом, а тело тянет вниз свинцовым грузом, словно к твоей шее привязан повешенный с оскалом усмешки… И не хватает ножа, чтобы разрезать левую ладонь возвращая к реальности. Но есть только сгустившийся холод, пар застывающий инеем на губах и тонкие линии мелодии… Мне хотелось бы сегодня молчать с тобой о любви, но у меня не осталось миров, которые могли бы говорить за меня. Я помню, как плыли в ялике с одним дыханием на двоих – волны вторили моим вдохам, а ветер твоим выдохам. Но я помню как мы пересекали реку забвения на пароме и медный сестерций с головой Юлия на сдачу с брошенной тобой царской небрежностью золотой монеты до сих пор лежит где-то на дне моей сумки. Я помню как обожженными пальцами осторожно, касаясь теплом, а не кожей, накрывали раны. Я помню как выросло дерево и мы прошли путь рождения под его ветвями. Я помню. Только медный сестерций всё еще лежит в моей сумке и Юлий улыбается жалостью сокамерникам по судьбе. Безысходность – это когда обстоятельств много, а сил мало. Когда страха слишком много, а веры слишком мало. Мы разделили ее на двоих общим проклятьем. Ты убил меня в своих снах дважды – однажды бросил, чтобы доказать себе, что свободен и я выбросилась из окна, чтобы шутка стала абсолютной в своем безумии, второй раз ты нанес двадцать восемь ударов лезвием, чтобы не потерять меня в суматохе дней. Я дважды прокляла тебя в снах долгой жизнью – первый раз обрекая на вечность без самого себя, а второй без меня. И мы никогда не простим друг другу наших снов. Монетка – это плата за возвращение. Помнишь? Их столкнул на улице случай и когда они соприкоснулись ладонями время на секунду остановилось. Обрывки жизней прошлых, будущих, едва возможных и уже пройденных проносились перед глазами – в одних они были вместе, умирая в один день, хороня друг друга по очереди, уходя, расставаньями на годы, чтобы потом снова находить друг друга, в других были врозь – закрывая двери, стирая буднями, удушающим захватом сутолоки дня и горечью ночи, предавая, доказывая, обвиняя, будучи обвиненными, но всегда где-то рядом, на расстоянии одного удара пульса. И секунда рассыпалась в прах срываясь криком взмахнувших крыльями бабочек ресниц. Секунда одного взмаха ресниц – зазор между светом и тьмой, дыра в реальности, где память холодной волной по затылку. Секунда кончилась не оставив ничего кроме горечи внезапной сухости на губах и они, смазано извинившись, снова вернулись в бег переходов, опозданий, встреч и дел отмеченных в еженедельнике. И только смутное ощущение чего-то потерянного отложило мазки усталости на зрачках. Секунда на память и вереница лет на беспамятство. «Помнишь, когда мы встречались с Шекспиром он сказал: «все влюбленные обещают исполнить больше чем могут, а не исполняют даже возможного» (с). Все любящие обещают помнить то чего никогда не было, но забывают даже то, что было… Помнишь? Громом и молнией. Только вот сначала молния, а гром будет отставать от нее расстоянием. Молния – укусом тонкого лезвия с выступившим прозрачным рубином одной капли под левой лопаткой, когда оно возвращалось в ладонь. Молния – широким лезвием в живот, выбивая воздух, не вынимать, чтобы не было фонтана темно бардовых брызг. Молния – небрежностью фраз, равнодушием глаз и поиском вариантов.... Но мы снова там где бубенчики тихо звенят, то ли на лодыжках, то ли на смешном колпаке. Мы снова там под кроной Дерева выкладывая шишками синий цвет на песке. И руки сплетены запястьями через алые следы на белом шелковом шарфе. И рисуем облаками замки с крохотными рыцарями на смешных мохнатых лошадках. И твоя гитара хрипло поет испанскую хоту вторя моим кастаньетам. И море почти касается ног, а воздух пряный и теплый. А ветер запутался в ветвях и серебром колокольчиков смеется повиснув вниз головой.