11.10.04 16.14
Мой ребенок заболел. Собственно не уверена, что заболел и фактически не мой ребенок. Но стоит ли обращать внимание на мелкие детали, когда сегодня у меня есть ребенок и он болеет одиночеством. Ты сидишь на подоконнике и с тоской смотришь на унылую улицу и видишь как из прорех в небе сыпятся крупные хлопья снега. Падают в грязь и лениво, насмешливо таят. Снежные хлопья – это та же надежда, только холодная. Ты сидишь на подоконнике, съежившись, прижав закоченевшие пальцы, сложенные домиком, к щекам и уныло смотришь в окно. За окном застывшая картинка серых потеков грязи. Ветер, холод, грязь – изломы осени, самое страшное время года. Страшное тем, что незаметно проникает внутрь, отравляя унылым равнодушием и серыми красками. По мне так лучше уж разбиваться осколками чем так… Безразличием. Ты прижимаешь нос к стеклу и пытаешься разглядеть за окном хоть что-то цветное – да хотя бы собаку в пятнах синей краски, которые оставили махинации соседских мальчишек, оранжевую куртку девочки, которая эту собаку кормит, но за окном есть только смазанный серый уныния, ни тебе собак, ни девочек. Уныло. Сегодня у тебя такой день, это у меня понедельники дни феерических побед (которые всегда заканчиваются большими неприятностями во вторник) и грудой подарков от судьбы (на выходные она постоянно забывает о моем существовании так что в понедельник я получаю и проценты в том числе). Помнишь, где-то там, в прошедшем и почти забытом, у нас была традиция. Ну, не так чтобы обязательно, скорее само собой так получалось, но все же традиция – ты молчишь устало-угрюмо-несчастно, с остервенением доделывая дела, которые как любые настоящие дела нужно было сделать еще вчера, а я насмешливо выдыхаю дым в потолок и рассказываю свой день так как могу его вспомнить. Меня это учило говорить, тебя успокаиваться и мы оба были чертовски довольны.
Я напишу тебе сказку, чтобы тебе было не так одиноко в этом холоде.
У меня теперь есть Фрейя. Лучшая из всех возможных кошек. Она похожа на череп саблезубого тигра и в ее символе нет ни грамма красоты. Госпожа была богиней золотые слезы которой могли очистить самое потерянное сердце. Она научила Одина быть женщиной, а женщин быть ведьмами. Ее колесница запряжена серыми кошками, она единственный бог, которого признали кошки, эти самые капризные и своенравные из животных. Будучи самой красивой из всех богинь именно она наравне с Одином разбирает убитых воинов. Противоречивая, жестокосердная милосердием, милосердная бесстрастностью вечная странница Фрейя. Она придумала себе мужа и отправилась на его поиск. Создательница темной магии, она создала руны предопределенной судьбы.
А еще по горячке злости я нашла сокровище, и теперь думаю, что это еще одна издевка – плата за мертвую мечту. Серебряники за выступление шута, чтобы было чем забыться. И я забываюсь, как же иначе – работа у нас такая… Знаешь, так красиво – черное небо, изнутри подсвеченное золотом и тени медленно падающих желтых листьев. Смотришь в промежуток и видишь только само падение. А потом небрежный взмах руки и рождается ветер и листья уже не падают, а мечутся птицами, закручиваясь спиралями, ворохом в ладони… И уже сад, с прозрачным серым стеклом неба и тонкими голыми ветками нарисованные карандашом. И листья собранные в костер обрывками ненаписанных стихов рвутся на встречу. А воздух дрожит хрупкостью первого снега, запах которого разлит в воздухе и забытое яблоко лежит на деревянном столе, рядом с которым упавшее плетенное кресло скорбно дребезжит в такт ветру…. А еще я не люблю животных, тех которые настоящие. Я люблю нарисованных тигров, называя их кошками и фарфоровых собак, называя их львами. Я люблю плюшевых волков и не люблю настоящих. Потому что настоящие живут стаей и любят порядок, а плюшевые одиноки и у них в глазах одиночество. Настоящие животные выпрашивают еду и фальшивы так же как и люди – они готовы любить тебя за…, но не способны быть честно привязанными. Настоящие птицы возвращаются в свои клетки, а стеклянные готовы замерзать на снегу снегирями… А днем у меня были глаза цвета зимнего северного моря – и уже одного этого мне должно было хватить, чтобы понять что хорошо ничего не может быть, только «в порядке». А порядок это всегда смерть, пусть даже и только рисованных желаний. Глаза были цвета моря – мой двойник в зазеркалье усмехнулся холодным морем и я не узнала себя….. А во сне мне снилось море – огромные волны тянулись к книге в моих руках, а я прятала ее на груди, заслоняя от брызг. Волны были похожи на плотную стену, но единственным страхом были мокрые страницы. В книге были собранны все будущие дни и на 66 листе была написана дата моей смерти. Море хотело вырвать книгу и переписать ее заново. Зимнее северное море приснилось мне во сне, а днем мои глаза вспомнили сон….. Знаешь, осенние листья похожи на потерянные надежды – у них такие же острые углы и матовый свет в сердцевине. А первый снег похож на преданные надежды – таят на губах оставляя привкус багрянца. И только лед похож на веру – такой же хрупкий и ненадежный, а внутри под прозрачными разводами черные волны…. Знаешь, у меня хрусталь всегда будет ассоциироваться с плотью вечности. Пронзительность, плотная, ощутимая на ощупь пронзительность. Хрусталь делают из свинца и поэтому в нем нельзя долго хранить воду – она будет отравлена. Вот и с вечностью так же – если долго, то будешь отравлен медленным ядом, а если разлить по бокалам и медленно цедить по глотку, как вино в нужный момент, тогда почувствуешь послевкусие зимней тишины и узнаешь цвет секунд…. Иногда хочется рисовать настроения – так чтобы бросить горсть слов, а настроение сложится в картинку. Только никогда не получается. Вместо слов размытые кляксы, а вместо настроения полустертые кляксы.....
....Я не знаю кто всё это придумал и осуществил. Как не знаю зачем. Думаю, что Маг, Ведьме это не свойственно, но тут во мне профессиональная солидарность говорит так что пристрастна весьма. Но как бы то ни было история родилась, просто ее конец потерян, а начало еще не наступило. Кожу сплели из снега, первого в году, не плотного и ненадежного. Сердце сшили из лоскутов крови убитой птицы. Ее жизнь оборвали в переломной точке полета – воздух в легких как раз кончился, а слепая страсть к небу толкала еще выше и в этот момент комок перьев пронзила стрела и птица не успела осознать смерть. Память умерла раньше сердца и сердце забыло кем было. Вот кровь из этого забывшего собственную смерть сердца и сшили. Ровно пять стежков на дюжину капель. Кровь спряли из дыхания осени с ее кострами и дорогами, слякотью и вечным плачем дождей. А для голоса взяли страницу из ненаписанной книги Безымянного бога, того кто был проклят вечностью за то, что видел других богов такими какие они есть на самом деле. Пеплом вдохнули жизнь и она стала горькой как песок. А вот для глаз взяли горный хрусталь – так чтобы они могли видеть то, что скрыто внутри. И когда существо родилось оно с рождения оказалось проклято пустым сердцем и глубокими глазами, так чтобы могло слышать, но не умело верить...