Непрофессионализм образов, Селенка и интервью в честь одного юбилея. Попытка не быть ленивой. Вот что бывает если дать осколку вырасти в стеклянное дерево. Ни о чем, для пропущенного дня. Жалкие попытки нарисовать простоту реальности оборачиваются бурой кляксой оставленной грязной кистью. Под другим углом – хорошее оправдание, хорошее, но не утешающее. Это было так легко… слишком легко.
...................................................................................................................
Не люблю не равноценность. Не равноценные обмены, не равноценные отношения, не равноценные разговоры. Не люблю любовь, потому что один всегда любит сильнее. Не люблю дружбу, потому что одно плечо всегда надежнее. И смерть я люблю лишь потому что в ней все равны и каждый кажется не заслужившим спасения покоя. Не люблю игры, потому что режиссер может быть только один, а играющих двое. Не люблю даров, потому что на них можно ответить лишь подарком, но никак не даром. Не люблю зарплату, потому что она всегда больше заслуженного и меньше необходимого. Не люблю жизнь, потому что твоя потребность в ней никогда не совпадает с её потребностью в тебе. Не люблю свои глаза, потому что они всегда видят дальше, чем руки могут дотянутся. Я не люблю не равноценность, наверное из-за гордыни, не желания смирится и признать свою ничтожность. Мне легче отдавать больше, хотя это вызывает чувство унижения, потому что думаешь что тебя пользуют, как пользуют садовый инструмент собирая осенние листья, только листьями становится чужая жизнь, а твоя собственная превращается в грабли, которые выбрасывают зимой когда листьев уже нет и земля обнажена беззащитностью смерти. Отдавать больше легче, хотя внутри рождается ощущение обмана, словно тебя обманули, предали, и ты брошенным щенком забиваешься в угол подъезда. Легче отдавать больше, хотя в таком случае тебе слишком легко, а этого мало и поэтому так ты тоже отдаешь слишком мало. Я не люблю неравноценность. Не люблю вечно перекошенные чаши весов Правосудия, меня расстраивают вечно завязанные глаза Фемиды и вечная произвольность выбора перевешенной половинки судьбы. Я не люблю неравноценность, не равную ценность выборов. Когда выбор есть лишь между злом меньшим и большим, но зло всегда есть зло и любой выбор приведет к скользким багровым ладоням. Я не люблю выборов, потому что они всегда неравноценны. Есть лишь два пути – путь сердца и путь души, но каждый из них означает потерю и отказ, а любая потеря всегда не стоит того что получишь взамен. Я не люблю неравноценность. Отношений, разговоров, обменов. Мне становится холодно, и даже синий, в крупную белую клетку, плед не может согреть, а внутри мертвые струны дергает мертвый ветер и постоянно звучит чей-то плач на высокой ноте. Вечный холод, когда не знаешь то ли холодно от тоски, то ли тоскливо от холода. И мертвая скрипка вторит плачу сжимая горло застывшими пальцами. Скрипка, которую я разбила когда мне было 12 лет. Мертвая, убитая мной, она вгрызлась в плоть через раскаянье и разбитые в кровь деки, раздробленные позвонки грифа, порванные пальцы струн стали жить новой, иной, мертвой жизнью внутри моих ребер став вторым сердцем. И это сердце слышит шаги Октября, когда он приходит в город. Октябрь приходит в город мертвыми каштанами и рядящимися в цветные одежды, с накрашенными восковыми щеками, деревьями, которые прячут свою смерть за яркими красками. Мертвецы, румянами по белилам, помадой на обескровленные губы, тушь и ярко синий тенями на веки. Мертвецы, прячущие свою пустоту за истлевшими одеждами. Лишь ветер сможет сорвать маску грима с тонких ветвей и тогда они предстанут перед миром в своем обнаженном великолепии. Тонкие детские ручки, торчащие ребра истощенного тела, проступающие под кожей позвонки закутаны в яркие мантии, но под красками прячется смерть и только ветер может разбить иллюзии отражений в черных глубинах луж. Октябрь возвращается в город. Неслышно ступает зябко кутаясь в черный плащ, на его правом плече сгорбился вороном северный ветер, а левое, серой с черными разводами колец, змеей обвивает тоска. Октябрь возвращается в город, резкими переходами на сумерки, осколками льдинок в дожде и высоким сводом неба. Он несет с собой страх и кружит тебя в танце тоски, а боль перебирает струны накрытые сурдинкой, и музыка звучит и звучит, в последних отблесках жемчужно серых закатов, в старческом дребезжании первого льда, музыка звучит и ты плачешь беззвучно сжимая ладони в кулак, пока кожа не разорвется под давлением выгнутых дугой тонких косточек. И тогда ты прижимаешь ладони с застывшими, потерянным временем, алыми каплями к губам и выдыхаешь в них хриплый крик, чтобы он затерялся в переплетении разорванных линий. В октябре крики теряют голос, а стоны теряют дыхание, и мир отделен от тебя прозрачной витриной с мутными разводами от дождя. Октябрь приходит в город, но занятые бесконечной вереницей дел люди не замечают его прихода, и он неузнанный и безымянный растекается расплавленным золотом в дыхании города. И лишь его дети почувствовали приближение. Узнали его шаги по разорванным в клочья облакам и расколотым на осколки ветру. Лишь дети Октября услышали изменения расплесканные в воздухе щедрыми поциями. Он вернулся, и сетка морщин накрыла город, а в глазах людей появились льдинки и время, время тоже стало иным. Оно надломилось у основания потеряв определенность и вязкой паутиной поймало в свою сеть надежды, чтобы выпить их душу оставляя лишь пустоту хрупких оболочек. Дети октября увидели знаки на небе – ветер разметал облака в грубо слепленные строчки, и встречали Отца у ворот, сгибаясь судорогами приветствий. Безымянным и неузнанным вошел он в город. Вернулся в город и расплавленным оловом льда растекается в венах. Вернулся и снова, словно и не было этого другого листа жизни, хрипами обожженных холодом легких вырывается из горла. Вернулся и страх. Страх – животным ужасом тела и пронзительным ужасом души. Двуликий страх вернулся вместе с северным ветром. Холодно. Становится холодно и дыхание начинает замерзать на губах. Пальцы замерзают и готовятся, падающими с веток рябины, замороженными поцелуями зимы, снегирями, отделится от тела. Зеркало реальности покрывается мутными разводами, а небо готовится обрушится на землю разбитой витриной. И где-то на краю понимания постоянно звучит чей-то плач. Октябрь вернулся в город, и только его дети знали о его приближении. Теперь они встречают друг друга вновь обретенным приветствием: «Ты уже знаешь?» и отвечают горящими лихорадкой глазами молчаливым кивком… И только безумная жрица, убившая своего бога, была рада возвращению. То ли потому что они давно стали одним, то ли потому что когда-то они любили друг друга мучительно и невыносимо. Лишь она одна была рада его приходу. Она сжимала в руке желтый лист, испещренный выбитым тонким лезвием рисунком, и улыбалась – Крадущий сны вернулся в город, вернулся он, вернулись и сны.