Es verdad ya, Mas fue
Tan mentira, que sigue
Siento imposible siempre.
Сегодняшняя правда
была настолько ложью,
что так и не смогла осуществиться.
Juan Ramon Jimenes.
Истерики следует скрывать, но разве правила не существуют именно для того чтобы их нарушать? Когда перечитываешь свои же собственные записи спустя час после написания, удивляешься как тот другой, не_ты, мог нести этот бред. Ведь это не ты, это просто не мог быть ты, тот который яростно раздирал бумагу в жалких попытках написать те слова. И уж тем более ты не мог оставить исписанные фальшью листы на столе. Их принес ветер, или они выпали из старой папки с ободранными краями, или еще черт его знает откуда взялись. Раз написанное перестает быть искренним стоит лишь чернилам высохнуть. В век отсутствия чернил эта секунда честности сократилась до острия иглы. Услышать себя со стороны – чем не повод сбить спесь? Увидеть себя со стороны – чем не повод освободится от рамок прилагательных? Прочитать себя со стороны – чем не повод лишиться самой большой иллюзии, иллюзии отражения своего лица в зеркале. Вечные зеркала и вечные отражения. Вечные льдинки, крошащиеся в окровавленных ладонях. И вечная нарисованная кровь, призванная заменить усталость тоски, часто называемой безнадежностью. Солдада. Nostaljia aguda, infinida, terrible, de lo que tengo. Бескрайняя, жгучая, злая тоска по всему, что есть. Пронзительная, бесконечная, жуткая тоска к существующему. Тоска. Легкие задыхаются под тяжестью сжимающего их обруча. Изнутри давит сгустком тумана и тянет неведомо куда. Тянет быть где-то в другом месте, не здесь и не сейчас. Словно опоздав на поезд стоишь на перроне и вцепившись взглядом в дрожащие рельсы хочешь одним усилием воли вернуть упущенное. Море и парус. Когда ты на острове, лишенный выбора выхода видишь вдалеке парус качающийся на волнах. Твой взгляд, волны и парус. И запах соли, то ли твои слезы на губах высыхают, то ли море брызгами целует. Вся жизнь сосредоточена в этом взгляде, ты и есть этот взгляд. А волны уносят парус всё дальше, и вот уже нет ни паруса, ни корабля несущего белое полотнище, лишь волны и твой взгляд затерявшийся где-то посреди моря. А ты всё стоишь и лишь взгляд отделяет тебя от смерти. Ибо там где парус есть жизнь, а здесь где берег есть смерть. И тянет тебя сделать шаг навстречу волне. Тянет невыносимо, мучительно, разрывая мысли на соленые брызги и сжимая сердце в замерший теплый комок в горле. Но ноги прочно приросли к земле и лишь взгляд может утонуть в воде, чтобы принять благость покоя. И ты рисуешь взглядом парус, качающийся на волнах, ведь пока парус мелькает на горизонте ты живешь…
В португальском языке есть потрясающее слово: "солдада", - вдруг сказала она. (Я не знаю, как пишется это слово по-португальски, поэтому ограничиваюсь воспроизведением русской транскрипции; ударение, кстати, на предпоследнем слоге.)
Перевод отнял у нас примерно четверть часа, обсуждение - остаток вечера. Чтобы объяснить значение слова "солдада", надо вспомнить так называемую "эпоху великих открытий", многие из которых были сделаны именно португальскими мореходами.
Можно было бы сказать, что состояние, которое испытывает человек, вот уже три месяца пребывающий на колеблющейся палубе корабля, когда родной берег остался так далеко позади, что вернуться туда уже невозможно (для этого попросту не хватит запасов воды и продовольствия); а в существование какого-то иного берега уже невозможно поверить (потому что пропал веселый энтузиазм, охватывающий странника в самом начале пути) - и есть "солдада". Но нет, это еще не все.
Устав болтаться между прошлым и полной неизвестностью (вместо привычного "между прошлым и будущим"), путешественник начинает испытывать ненависть к своим спутникам - без причины и даже без повода. Но он терпит, стиснув зубы, и не затевает свару, потому что знает: корабль сейчас подобен пороховой бочке, и никто не пожелает стать безумцем, высекающим искры. И еще он знает, что стоит ногам оказаться на твердой земле, и все пройдет: ненавистные чужаки снова покажутся ему добрыми товарищами по странствию в пленительную неизвестность. Поэтому на корабле воцаряется напряженное, противоестественное дружелюбие, больше всего похожее на дрянную репетицию в самодеятельном театре. Можно было бы сказать, что это и есть "солдада", но это еще не все.
Родные и близкие, оставшиеся дома, постепенно начинают казаться страннику самыми совершенными, идеальными, чудесными существами. Все ссоры забываются, а незначительные мгновения тихого домашнего счастья, вроде бы, не несущие мощного эмоционального заряда, кажутся ему райским блаженством. Постепенно путешественник перестает верить, что его близкие существуют на самом деле, он понимает, что они вовсе не живые, реальные люди, а ангелы, привидевшиеся ему во время ненадежного предрассветного сна, и поэтому воспоминания столь обманчиво похожи на реальность, хотя... не так уж и похожи. Путешественник понимает, что никогда больше не сможет оказаться рядом с ними (не потому что не верит в благополучный исход путешествия, а потому, что понимает: этих людей никогда не было, он их придумал, а значит - все безнадежно!) И он вынужден смириться с этим знанием. Можно было бы сказать, что это и есть "солдада", но и это еще не все...
Дело в том, что друзья и родные путешественника, те, кто остался дома, отлично знают о чувствах, которые он испытывает. Они искренне сопереживают ему, но прекрасно понимают, что ничем не могут помочь: им остается только ждать, а все остальное в руках Провидения. И еще... еще они знают, что из путешествия к ним вернется (если вернется) совсем другой человек, и он будет не слишком похож на того, которого они проводили. Скорее, совсем не похож. Но они все равно ждут.
Все это вместе и есть "солдада". Мост между тем, кто доверился ненадежному темному морю, и теми, кто остался дома. Мост между людьми, которые расстались навсегда - чем бы не закончилось путешествие. Самая светлая и самая сокрушительная разновидность тоски.
- Скажи, загадочный человек, кого ты любишь больше - отца, мать, сестру, или брата?
- У меня нет ни отца, ни матери, ни сестры, ни брата.
- А друзей?
- Не понимаю, о чем вы: смысл ваших слов от меня ускользает.
- А родину?
- Не знаю, в каких широтах она лежит.
- Так что же ты любишь, несуразный чужак?
- Люблю облака… облака, плывущие там… далёко… далёко… сказочные облака!


Let those of you who deserted me, drown with me into the fiery pits of hell
Это ужасно на самом деле. Не в принципе ужасно или там в общем, а ужасно лично для меня. Почти жутко. Почти убивая. Мне было бы страшно если бы так не было всегда. Нормальная линия моего личного круга-ада. У одних ад – комната с алюминиевыми кошмарами кресла-каталки, ланцетов, пинцетов и странных трубок от аппарата искусственного дыхания и обязательно мусорное ведро с ошметками ваты, пропитанной кровью, и конечно же руки в белых перчатках из тонкой резины. Для других темный коридор, липкие прикосновения ужаса к позвоночнику, бесконечный бег на грани разорвавшихся легких и судорога последнего рывка, который никуда не приводит. Для меня это круг – ходишь, ходишь по лестницам, поднимаешься по ступеням, меняешь себя как хамелеон, вживаясь в обстановку, лепишь новые пролеты, ломая пальцы через себя же затаскиваешь тело на новые вершины, убиваешь снующих под ногами монстров, чтобы сделать еще один шаг, разрезаешь тело на части – лишь бы пройти еще один шаг, лишь бы успеть, а в итоге оказываешься там же где начал. И самое страшное – четко видишь, что никуда не ходил. Вообще и никуда. Все шаги рождались только в твоей голове. Сон – и ничего больше. Ничего не было, нет и не будет. Вот именно это самое ужасное. Что не было. Если бы было, тогда разбивая на осколки, визжа слезами от ярости расцарапывать, разрывать, разрушать. Если бы было, тогда сползая по стене задыхаться тоской и вспоминать, вспоминать, вспоминать… Но ничего не было и лишь холодное равнодушие, три пачки сигарет за сутки и брезгливые гримасы недоумения. «Всё существующее есть сон, а то что не есть сон, то не существует» (с) Ничего. Лишь плечи зябко сжимающиеся под коркой льда, пустые глаза безразлично щурящиеся на свет и фонтан ненужных мыслей, которые проносятся с бешенной скоростью в пустой голове, а привыкшее к потокам бреда сознание привычно не обращает на них внимание. Холодно, насмешливо, отстраненно. Знаешь, в таком состоянии я способна почти на всё. Ни жалости, ни сомнений, ни сожалений. Именно тогда почти радуюсь отсутствию возможностей. Отсутствию инструментов подходящих к моему личному аду. Ад есть, проклятый есть, а инструментов нет. И это хорошо. Впрочем я лукавлю – на это мне так же как и на всё прочее наплевать. Ну нет и нет. Было бы – хорошо, нет – тоже хорошо. Вполне возможно, что это последствия не одиночества. Вот был бы сейчас повод и был бы поступок. Повод любой, подошел бы самый неприметный и притянутый за уши. А так нет – и ничего. Вчера смеялся – вечером выезжаю из двора, а там рвань какая-то лежит на дороге. В принципе у нас хороший район, тут редко так, чтобы во дворе, при свете дня, на дороге. А тут на тебе – и такое бывает по нашей жизни. И вот еду я и думаю: «хорошо, что я машину не умею водить, очень это славно». И правильно думал, потому что если бы за рулем был я, то обязательно проехался бы по телу, очень уж хотелось услышать хруст с которым голова лопается под колесами автомобиля, очень знаешь ли хотелось. Именно это. Чтобы голова лопнула как арбуз и мозги перемешенные кровью брызнули во все стороны. И все это спокойно, отстраненно, с любопытством. Лишь из интереса. Без ненависти, злости или любых иных эмоций. Собственно я вообще редко к людям негативные эмоции, я их не люблю целиком и полностью так сильно, что не остается места на конкретные эмоции. И к бомжам я тоже равнодушно брезгливо. Ну заразные, ну грязные, ну вшей наверняка полно. Но они ни чуть не хуже всех других людей, ни чем и ни чуть. Вот люди – это да, гадость известная, так что все равны, исключений нет. Опять же думаю – вот жил бы в браке так мужа мог бы отравить, или хотя бы попытаться отравить, а жену обязательно забил бы до смерти. Это тоже из моих идей-призраков – видеть как человек корчится от отравления, как его ломает сворачивающимися в пену внутренностями и ломать кости пока человеческое тело не превратится в липкий мешок. Ломать кости – вбить зубы в глотку, ребра в легкие, вскрыть кожу осколками, месить ударами кости пока не останется от тела груда тряпья. Очень знаешь ли хотелось бы. А еще горло перерезать, тихо подойти и ни слова ни говоря одним движением отделить голову от туловища, а потом старательно допилить и кровавый кочан будет готов занять место на каминной полке, пока не высохнет и не научится молча таращиться пустыми глазницами. Так и вижу эту картинку… Заметь я большой реалист – учитываю мои физические данные при выборе жертвы. Даже в фантазиях. Даже гипотетически. Никаких тебе самообманов по поводу собственной силы и величия. Нужно просто, надежно и главное эффективно. Для интереса, а не доказательств. С любопытством, а не желанием казаться сильным. Просто потому что тошно. Тошнота – скука смешанная с легкой степенью отвращения. Не интересно. Жить, быть, говорить, делать. Вообще и ничего… Так что ужасно. Ужасно пусто. Не одиноко, одиноким я бываю с кем-то, когда один я очень даже не одинок, когда целиком один нет потребности в ком-то еще. Просто пусто. И холодно, несмотря на волны жара пробегающие по телу. По большому счету я к тебе сейчас прицепился мыслями лишь потому что ты последнее что я помню. То единственное, что сохранилось в памяти от последнего круга. Не так чтобы подробно и много, но фрагментарно и обрывочно – твое лицо, оттенок твоего шепота, вкус твоих слез и помню, что мне с тобой было хорошо. Как – не помню, но что было знаю точно. Также точно как то, что всё это я выдумал сам. Целиком и полностью. И если бы захотел то снова пережил бы всё это – с тобой или кем-то еще не суть важно, главное что мог бы если бы не хотел. Только вот – не хочу. Было уже, повторения скучны и отдают пошлостью. Танец страсти и в первый раз полон лжи, но когда его повторяешь по памяти он еще и фальшью разит. Тошнотворно. Это слишком тошнотворно. И знаешь вот за это я тебя ненавижу. В моей личной холодной-отстраненной манере. Просто где-то внутри собирается поток черноты, собирается и ждет. Долго может ждать – будет случай ты получишь его в подарок, не будет – значит не судьба. Смешно, моя мстительность столь всеобъемлюща что совершенно не способна на реальные проявления. Любые возможные воплощения кажутся мелкими и ненужными. Впрочем я пожимаю плечами и обрываю поток картинок нарисованных услужливым воображением. Возможностей нет и нет никакого смысла обсасывать эту тему. Конечно я мог бы тебя убить, но смерть была бы слишком большим подарком, это слишком легко и просто как для тебя, так и для меня. Это меня не утешило бы. Я мог бы тебя покалечить, но это слишком ненадежно, слишком обратимо. Хотелось бы чего-то большего. Согласись в данном случае весьма хорошо хотеть чего-то большего. Иронично, не так ли? Так много пишут, что именно желание большего приводит ко всем разочарованиям в жизни. Нужно хотеть мало, быть скромнее и тогда все мечты будут исполняться в мгновенья ока. Вот он и пример – «любого случая». Есть случаи когда лишь необъятность желания может удержать от плохой кармы. Да, знаю. Тут ты будешь смеяться. Мое единственное суеверие – плохая карма, колесо судьбы и тысячи иных жизней. Я на самом деле почти верю, что есть другие жизни и эта еще не конец. Одна единственная жизнь – это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Если бы всё заканчивалось здесь и сейчас тогда был бы выбор, а выбора никогда нет. Так что я думаю, боюсь и брезгливо ожидаю других жизней. Ведь праздник должен продолжаться несмотря ни на что, так ведь? Продолжаю танцевать и кривляться, пока ступни паленым мясом прилипают к углям, а кожа на спине плавиться рубцами ожогов. Продолжаю танцевать и тщательно хранить мои черные желания для других случаев. Для иных случаев. Кто знает как там потом всё обернется. А вот если мы встретимся там, тогда я верну тебе твой подарок ставшей моей ненавистью. Знаю, знаю, знаю – это тоже бредовая идея. Но нужно же мне как-то себя утешать, вот я и придумываю себе, что мои проклятья всегда сбываются. Рисую в голове желаемый вариант чужой жизни и истово верю, что всё сложится именно так как нарисовал я. Может и получится. Опять же одна мысль о том что есть крохотный шанс на то что будет так как спланировал я заставляет меня довольно улыбаться и мне становится теплее. Так что в любом случае в этом есть польза – мне стало тепло и пальцы перестали ломаться льдинками. Если бы ты только знала как сильно я тебя ненавижу. Впрочем это тоже ничего бы не изменило. Я всегда ненавижу тех кого не люблю. Кого больше не люблю. При всей условности «любил вчера». Весьма условно, весьма зыбко, тот вчерашний никогда не существовавший день, в нем я был так близок к безграничной любви к тебе, что почти верил что сон реален. Почти верил, почти жил, почти был. Там я почти подошел к той грани за которой сон обрастает плотью, почти перешел черту между возможным и лишь желаемым. Мне почти удалось. Заметь я сделал всё. Но ты. Вот именно ты всё испортила. Да, да, да. Именно ты. Ну скажи мне ради бога, неужели так трудно было спрятать поглубже собственное убожество, неужели обязательно нужно было выставить напоказ собственную глупость и слабость? Что никак нельзя было продолжать молчать, так как ты делала в самом начале? Девочка моя, когда ты открываешь рот – это же вселенская катастрофа, это апокалипсис и распятье бога в одной секунде, это ужасно. Ты открываешь рот и из него начинают выливаться сонмища идиотизмов приправленных бредом. Твои позы, твое нытье, твоя трусость, твоя слабость, твоя пустота, твоя лицемерность. И ложь. Постоянная ложь. По мелочам, по крупному, по деталям. Надеюсь ты хотя бы перед собой еще помнишь, что врешь всегда. Удивительно, но всё интересные женщины при ближайшем рассмотрении оказываются лишь куклами из театра марионеток – совершенство игры, совершенство линий и полое тельце заполненное опилками смешанными с комьями жевательного табака. Где вас таких делают? Вот найти бы мастера и руки оторвать, ибо нельзя создавать совершенство формы при полном отсутствии чего бы то ни было внутри. Иногда, временами, когда свет уже не режет глаза, но еще и не прячется за бархатом ночного неба, я почти снова тебя люблю и надеюсь что когда ты вырастешь, то внутри тебя всё таки родится нечто. Личность, сущность или хотя бы голос. Хотя бы что-то твоё. Не чужие исписанные листы образов-жизней, а ты. Кусочек неповторимого несовершенства великого именно тем что оно единично. Если бы ты только знала, как я устал видеть в тебе отражения моих мыслей. И потом ты плохо играешь, для такого придирчивого критика как я – плохо. Может быть мой образ был слишком сложен для игры, а может тебе не хватило таланта увидеть. Не знаю. Предел твоих возможностей уловить пару тройку деталей и восстановить общий контекст постановки. А вот всё остальное – увы. Фальшиво, натянуто и пошло. Знаешь, в тебе безумное количество пошлости. Твоя склонность к слащавым стихам и романтичным бредням поражает воображение. Это тоже талант, антиталант – во всем находить слащавые детали и надевать их на себя. Мда. Это становится похоже на бурный скандал в одном лице. Репетиция, постановка возможного диалога. А ничего этого нет. Ни тебя, ни меня. Ничего.
Знаешь, хотелось бы сказать. Хриплым шепотом, и чтобы было окно, ночь, ветер разрывающий небо в клочья, холод пронзающий сердце навылет, дым сигареты и гулкая тишина. Сказать, что я тебя ненавижу. За то, что ты не она. Не та, кем тебе хотелось быть. Кем нам обоим хотелось тебя видеть. Сказать вслух разрубая тишину и цепи забытых воспоминаний. Сказать и увидеть как ты дернешься словно от удара. И услышать в ответ – лучше бы ты меня ударил. Пошлая сцена, не так ли? Воображаемые сценки эмоций почти всегда пошлые. Не зависимо от выбранных красок. Или вот моя зимняя мечта – верх пошлости – снег, окоченевшие руки и прижимать к груди, там, знаешь, между пятым и шестым ребром, бутоны замерзших цветов и греть их дыханием, чтобы они успели впитать несказанные слова. А потом дарить их тебе утром, в спешке и мельком. Так чтобы не было времени на слова и ответы…. Ирония. И слова не тебе, они тоже для нее, как и всё остальное. Не_тебе. Я ненавижу вас обеих – её за то что бросила меня оставив в утешение лишь тебя и тебя за то что убила её. Сводит с ума. Тень на стене, очертания тела, шепот голоса – оттенки нарисованной иллюзии, они были так реальны и против этого ты реальная. Контраст слишком невыносим. А ведь мне почти удалось вырваться. Моя жизнь похожа на скатывание по спирали. Маленький спутник, скользящий по эллипсу к солнцу. Рано или поздно звезда поглотит комок звездной пыли ставшей сознанием и всё закончится. Ирония – я говорю одни и те же вещи, и со стороны даже мне кажется что всё неизменно, но краски восприятия меняются и одни и те же слова означают совершенно разные вещи. Спираль – скатываюсь на дно черного колодца. Всё глубже и глубже. И каждое слово, каждый принцип, каждая мысль становятся плотнее с каждым днем. Знаешь, теперь мне кажется что я уже близко к центру. Еще пару витков и движение найдет свою призрачную цель. Впрочем, это как и всё остальное всего лишь бред. Спирали, витки, скольжение. Описывать словами не сводимые к знакам ощущения. Знаешь что самое забавное? Ты повторяешь первую. Ты настоящая так похожа на нее, что это было бы страшно, если бы не было таким смешным. Словно отражение в мутном зеркале – чем дольше всматриваешься, тем отчетливей сходство. Так что я знаю чем всё закончится для тебя – у меня есть пример перед глазами. Я точно знаю каким будет твое завтра. Но я не покажу его тебе, пусть оно станет для тебя сюрпризом. Дешевый трюк на самом деле. Но и наше вчера стоит дешево, так что… Когда точно знаешь, что прав тогда не имеет значения согласен с тобой кто-то еще или нет. Тогда совершенно не важно будет ли твой голос услышан. А если начинаешь искать собеседника значит где-то в глубине сомневаешься. Желание убедить другого – это желание убедить самого себя. Не находишь, что это – тот самый случай? Когда говоришь много слов, значит пытаешься скрыть то единственное, которое важное. Что я пытаюсь забыть в этих словах к тебе? То ли то, что и я подобно тебе лишь ярмарочный жулик, то ли сомнения в том, что всё предопределено заранее. Я ведь как думаю – если уходит, значит и не было. Если огонь может погаснуть, значит это был не настоящий огонь, а лишь его имитация. Но где-то внутри боюсь, а вдруг всё зависит от веры. Вдруг если бы я поверил до конца тогда бы сейчас была бы не ты, но она. Та, которая была в начале. Сомневаюсь. Фантазия, воображение, бред. Представь на минуту картинку – линия судьбы идет по прямой до ключевой точки где именно вера определит выбор между двумя равноценными вероятностями, одной где чудо случится и другой где оно останется невозможным. Один день, один шаг, одно мгновенье в котором решилось будущее. Глупость конечно, но сомнения есть и никуда от них не уйти. Наверное это какой-то убогий аналог надежды в моем случае, стоит лишь успокоиться, отступить от злости на шаг, как сомнения в полной известности событий начинают обгладывать труп мыслей. И долбят, долбят крыльями черных птиц в основание черепа, а голова раскалывается от бешенной скачки мыслей. «Что если?...». Вот и получается, что пишу. Просто чтобы не слышать шороха крыльев. Знаешь, удивительно, но наполовину вчера сгубили другие. Лишь потому что в их глазах я видел тебя иную, не мою. Чужую. Однажды я поверил что вот с ними, именно в их глазах ты настоящая и тогда моё зеркало, хранившее твой портрет, брызнуло осколками. И тебя не осталось. Для меня не осталось. Я вглядываюсь в твое лицо и не могу понять как мог видеть в нем совсем другое лицо. Не складывается картинка. В моем сознании есть два времени и две женщины. Она и ты. И я знаю, что на самом деле вы одно целое. Но поверить не могу. Так разительно вы не похожи. Рядом с ней мне хотелось умирать, рядом с тобой мне не хочется даже жить. Ирония. Знать бы, что видела ты. Может быть если бы я мог заглянуть на дно твоей памяти и увидеть твое зеркало, тогда я смог бы узнать тот день когда прямая линия судьбы разделилась на две части, на два прошлых и два будущих… И ведь знаешь что забавно – я знаю, что именно я изменился. А ты осталась всё такой же как и была. Просто не вижу больше в тебе что-то. То ли не могу, то ли не хочу. Но ведь разница в таких делах не слишком важна? Так же как и попытки объяснений. Забавно, многие вещи понимаешь, но лишь запечатав их в слова начинаешь понимать всю глубину. Наверное себе труднее лгать, когда есть вещественное доказательство слов. Или быть может просто легче смотреть со стороны на спутанный клубок собственных мыслей, когда читаешь их. Ведь когда слова уже написаны, они уже не твои. Это чьи-то слова. Чужие, ощерившиеся пиками предложений, чужие слова. Не эмоции, не мысли, не чувства. Просто слова. Тогда легко быть логичным. Легко видеть цепочки причин и следствий. И совсем не важно хорошо или плохо написан текст. Не важно всё ли в нем сказано. Не важно есть ли ясность линий. Важно, что мысль отторгнута, отвергнута из сознания. Слова имеют великую силу. Просто время для них существует не всегда. Иногда есть время только для слов. Когда не осталось ничего – тогда приходит время слов. Постфактум, постскриптум, послесловие. Объясниться, пусть даже не с ушедшим, но хотя бы с собой.
It's like throwing oil into my flaming soul,
waking up at nights, alone, with memories of you...