Выжгло всё. Вместо мира лишь пустыня. Мир был черным на нижнем уровне. Черным, с потеками лавы и визжащими металлом по стеклу ветрами. Черным – обожженные пальцы деревьев тянулись к обугленному небу, трещины по земле словно раны и языки огня слишком похожие на кровь. Визг лезвий, тенями по стенам пещер сцены боли, акты агонии и постоянный запах дыма. На дне он был черным – омерзение вызывающее жалость, жалость вызывающая омерзение. В параллелях он был седым – сумрак коридоров и комнат, спутанных, бесконечных, оглушающих тишиной, с запахом плесени и липкой салфеткой по глазам паутиной. Туман и стертые очертания. Комнаты перетекали друг в друга, а коридоры змеями оплетали лодыжки в надежде удушить, приковать, заточить лишь в моменте начатого шага. Где-то сверху был сверкающий ослепительным великолепием снег и фальшивые бриллианты стекол. Ослепительная, ослепляющая, мешающая сосредоточиться, отвлекающая от главного, но так спасительно утешающая поверхность уюта равновесия. В седых плоскостях рождались сказки, в черных – кошмары, а распадающийся на мириады красок белый служил прибежищем для легкости. Легкость – как перо скользящее в ленивом ветре. Белый, который был во все совсем и не белым. Есть белый, который выведенные хлоркой, умерщвленные, удушенные, стертые ластиком краски и есть белый, который есть переплетение разноцветных брызг. Ужасен лишь первый. Был мир, по большому счету не красивый, не выверенный, в вечных переделках и недочетах, постоянно не законченный, неизменно осколочный, но словно воронка ветра закрученный силой притяжения вокруг невидимого стержня. Мир был – во многом убогий, редко забавный, чаще безнадежный, но живой. Живучий как все калеки. С культями, буграми шрамов и привычкой узнавать боль по шагам. Был, да сплыл. Осталась выжженная пустыня. Белая, тем белый, который стерильная больничная палата с привкусом карболки на слезящиеся глаза. Белая как лист формата А4 долго лежащий в ящике письменного стола в ожидании росчерков пера. Пустой настолько, что отторгает чернила как ненужную грязь. Лист натертый воском – в сумерках желтеет старой бумагой, той самой которая распадается под пальцами в труху, а на свету растекается белым совершенством, ибо истинное совершенство это отсутствие изъянов, а изъянов как известно нет там где совсем ничего нет. И не будет кстати говоря. Совершенство вечное и незыблемое. Ничего – даже пустоты нет. Пустота это всегда ожидание заполненности, форма захватившая трон смысла, форма возведенная в абсолют. А ничего – это когда нет и формы. Бесконечный белый лист с выщербленными линиями горизонта и абсолютно одинаковыми песчинками. Песок, шорох сухих волн, солнце, слившееся с небом и абсолютная идентичность. Куда ни посмотри везде одно и то же. Тут даже отражение нарисовать нельзя, зеркало затеряется в песке и постепенно вплавится в небо. А всё почему? А потому что однажды все тонкие линии сошлись в одной точке. Идеально нарисованное отражение упало на благодатную почву безумия и пустило корни. Разраслось прутьями лиан, пропитало весь мир и когда отражение сдохло, мир сдох вместе с ним – связь оказалась слишком тесной. Как всё было? Очень просто – взрыв, атомный, или ядерный, сам по себе совершенно незаметный, лишь секундный хлопок воздуха, а потом длинные медленные волны света, стирающие линии и варианты. Пока не осталась пустыня. Мне хотелось бы ненавидеть – хоть что-то, пусть даже так самоизводяще. Но увы – изнанка отражения оказалась слишком мелкой. Мелок, жалок, понятен. Банален до пошлости, вульгарен до скуки. Ни вызова, ни оскорбления. Мне всё равно. На самом деле – абсолютно всё равно. Просто в этом видится хорошая шутка – десятилетиями, через жизнь, смерть и усталость, возводимая пирамида рухнула не от урагана достойного быть запечатленным в легендах или непреодолимого удара рока, а всего лишь от небрежности. Небрежности глупого, никчемного по большому счету соседского ребенка. Ирония – дракон повержен, а вместо героя имеем помесь кролика с мышью. К слову – ненавижу кроликов, это как коровы, только дрожащие. Мышь заползла в ухо и слон издох. Вывод – бойся мышей дары приносящих. Дважды бойся если очертания по теням разбираешь. Вообще нужно с тенями осторожнее, так смотришь – герой героем, красавец мужчина, соблазнительная дьяволица и саблезубый тигр в одном лице, а на самом деле – всего лишь мышь. Театр теней. Мышь за ширмой. А теперь что имеем – пустыню. Это как зажившая рука, лишенная пальцев. Еще помнишь как ими шевелить – разные миражи движений рисовать, но уже помнишь, что пальцев нет, лишь округлая гладкость зажившего обрубка. Культя. На ней можно смешную рожицу нарисовать и в платочек завернуть – всё одно развлечение, потому как больше она ни на что не сгодиться. Лист бумаги формата А4 – то складывается в подобие фигур, то пустыней разворачивается. А как ни посмотри – бесконечность белого она и есть. Ничего больше. Ничто. Есть несколько граней полного поражения – когда противник был слаб рикошетом чувствуешь унижение, но если он был ничтожен – тогда лишь бесконечное удивление. Слон севший на задницу с разъехавшимися ногами – самая точная картинка. И бесконечное удивление на морде: «и как такое вообще могло со мной случиться?». А вот так. Шутки. Жизни. «Придут и всё опошлют» (с) Вот-вот. Ладно бы опошлят, так изничтожат. Превратят в ничтожное и не нужное. Не достойное, мерзко-липкое, грязное. Инь и янь – чистое и грязное. Интересно, почему всегда пропорциональность всегда обратная? Чем изысканнее построение, чем величественней мечта, чем достойнее греза, тем более мелкой, гадкой и низкой она станет в результате действий. Уж если задумано было идеально, то закончится обязательно мерзостью. Удивление – ветер ворочающий песчинки белого. Песочные часы, стоящие на столе – будут переворачиваться пока их случайно не собьют неловким жестом или пока стекло не треснет под давлением шагающих в такт песчинок. Так или иначе стекло рано или поздно треснет, а песок высыпется. Тот, кто будет убирать поверженную клетку песочной пустыни порежет руку и упавшая капля крови на секунду нарисует мир – алое озеро на глянцевой поверхности песка и треугольный монумент, пропитанный алыми всполохами через прозрачность…
…Удивительно, что все лица мира всегда повторяют только одно лицо. Возвращают к истокам. Напоминают. Самое страшное чудовище не то которое пугает или мучает, а то которое на вечно вгрызается в сознание. Моральные клещи – это худшие разновидности реальных кошмаров. Не то жутко, что они отвратительны, не то страшно, что они оставляют рубцы и шрамы, не в том трагедия, что они калечат на вечно, а то что их отблески начинаешь узнавать с полувздоха. И начинаешь видеть мир лишь через призму одного лица. Слишком знакомого и слишком отвратительного. Мысль дня – раньше я путала зеркало близнецов с зеркалом отражения. Хотя разница принципиальна. Зеркальный близнец – это твой кошмар, это ты вывернутый наизнанку, ты, но бесконечно себе чуждый и чужой, отравляющий восприятие ужасом полного противоречия и неприятия. А близнец, ставший зеркалом – это мечта и грёза. Ты разделенный контурами тела, но единый внутри. Зеркало на взмах левой руки ответит небрежным рывком правой, а близнец повторит жест твоей же рукой. Когда смотришься в отражения, нужно быть крайне внимательным к тому какой рукой тебе отвечают. Если ответ идет параллельно, без диагонали поворота, то нужно зажмуриться и бежать со всех ног как можно дальше, туда где это отражение тебя не достанет. Потому что однажды рассмотрев зеркальное отражение можно потерять душу. Засмотришься на перетекающие, переплетающиеся грани зеркального мира, а он из тебя душу потихоньку и выпьет.
P.S. и ни хрена это ни литература. Вот.