Время тянется. Словно плавящийся полиэтилен липкими прозрачными нитями тянется к полу, чтобы застыть там нерожденным рисунком. Как будто кто-то гадал по свече, был такой метод: наливаешь в глубокую посудину воды и наклонив свечу капаешь воском пока не сформируется картинка. Потом разглядываешь долго и пытаешься понять что же это. Когда-то давно, очень давно у меня вылепился настоящий эмбрион. Почти испугалась, смех смехом, но всё же. Эмбрион, срисованный с иллюстрации школьного учебника, казался живым. Вода дрожала и напоминала плаценту. Очень натурально получилось. Забавно картинка была реальной, хоть книгу о пророчествах пиши, только вот ничего из результата гадания не вышло. Нерожденный эмбрион так и остался картинкой из воска, застрял в пространстве несбывшегося и несвершенного. Вот и сейчас – миска пола, черная, глянцевая с синими разводами в которую каплями воска стекает время. Стекает и собирается в спутанные линии рисунка на полу. Время рожает рисунка вместо того, чтобы отсчитывать секунды. Бойкот у времени. Лично для меня. Десять минут тянутся часом, а час напоминает бездонный провал с раздвигающимися стенами. Только секунды похожи на себя, бусинами на нитку собираются, только их почему то больше чем принято в этом мире. 99 и каждый третий цикл 101… Время медленно замирает, тормозит посередине дороги пространства и набычившись сворачивается в комок. Бесконечная дорога, очерченная со всех сторон прямой серого песка и кругом горизонта и в центре мрачно сопящий комок – время. В голове лежит рассказ, целый рассказ который мне понравился. Стопка белых листов на дубовом письменном столе с витыми ножками и рядом чернильница – чугунный дьявол с тросточкой. Лежит себе и лежит. Желания писать нет никакого. Для меня он уже существует, я прочитала строчки написанные моими пальцами. Смысл вспоминать заново? А ночь принесла в кармане штиль. Ни волн, ни ветра – тишина, дрожащая холодом и безмолвие отсутствия слов и желания выдыхать голос. Реальность стала бумажным листом и пальцы складывают ее в кривой кораблик. Кораблик упадет со стола и завалится в темный угол. Пространство свернулось до состояния пластилинового медведя с отпечатками трех разных мизинцев. Нос картошкой, глазки-пуговки и круглые смешные лапы – вот и всё пространство. Бумага, воск и пластилин. По раздельности, не смешиваясь. А ты задумчиво рассматриваешь лишние детали и небрежно лепишь из них бейсбольный мяч. Именно бейсбольный – чтобы умещался на ладони и был в шрамах. Шрамы – это важно. Лениво намечаешь точку входа и посылаешь мяч в закрытое окно. В стекле мяч выгрызет ровный круг и улетит за гору. За горой живет солнце и завтра проснувшись оно найдет на идеально ровном газоне своего двора чужой мяч. Мяч станет откровением и солнце не выйдет из дома – будет пытаться понять суть мячей. Через год мяч будет подарен птицам, а те продадут его ветру. Ветер захочет подарить мяч мне, чтобы круг замкнулся, но потеряет его где-то на дорогах пыльного юга…. Сонливость глаз, резкость губ и ленивость пальцев. Томатный сок стал\станет синим, а дым зеленым. Впрочем это будет где-то не здесь значит это не будет иметь значение. Где-то рядом с Африкой волны плетут ветра в воронку, а на севере скоро родится подушка-туча набитая перьями молний. В одном из завтра они столкнутся на дороге, острый край воронки разрежет ткань подушки и молнии упадут на землю. Пустыня станет кладбищем молний, а на их могиле вырастет баобаб. Или кактус гигантский. За окном дерево поймало ветер в клетку веток. Пойманный ветер, проданные слезы и потерянные шаги. Застывшее стеклом море и растекшиеся пролитым чаем слова.