Иногда убиваешь в последнюю зимнюю ночь, а труп смотрящий на тебя с укоризной находишь лишь в преддверье летнего вечера… Убиваешь в последнюю зимнюю ночь и твоя агония становится эхом для агонии уходящего времени, а находишь труп уже летом, когда агония также не уместна как подаренный снег зимой. Просто неожиданно труп оказывается у тебя перед ногами в центре комнаты и первые три секунды ты можешь думать лишь о том как ты не замечал его раньше. Именно оказывается – не выпадает из закрытой кладовке, не машет рукой из под кровати в попытках привлечь твое внимание, не ноет где-то в дальнем углу – просто оказывается перед тобой. Причем находишь свежий труп, а не старую мумию с выцветшими потеками крови по груди. Свежий, лишь секунду назад убиенный. И память, которой не было никогда, возвращается вспышкой. Словно убивал сейчас, а не в последнюю ночь зимы. Ты не оказываешься в том дне, ты в дне этом и убил именно в нем. Два убийства – вчерашнее и сегодняшнее бьют по лицу наотмашь и летишь на пол лишь с чувством необратимости. Забавно, когда свежий труп и уже забытое убийство не рождается сомнений или сожалений. Это вот когда был там, в том дне, вот там где-то на дне была тоска – и потому что по-другому нельзя и потому что можно только так. Соль сожалений и горечь сомнений смешивались в самых дальних закоулках сознания, а ты методично выжигал их. Только они все равно были, просто уходили еще глубже, туда куда ты не мог дотянутся сигаретой боли. Да и рубцы оставались. Смешно, мне казалось моя надежда умерла очень давно, но видимо так уж суждено человеку – постоянно обманывать себя, даже выворачивая наизнанку внутренности лжешь до последнего. Когда убийца и жертва ты сам становишься чертовски изобретательным. Мне казалось казнь моей личной надежды была приведена строго после оглашения приговора. Но… и ей как всем преступникам была дарована отсрочка в виде прогулок по очерченному колючей проволокой пространству тюремного двора. И ее убийство совершил труп четырехмесячной давности оказавшийся сегодня перед моими ногами. Два убийства сплелись в сознании в одно и брызнули слезами из глаз. И вот тогда я все таки признала свою слабость. Да, мне было обидно. Мне было обидно не сейчас, мне было обидно тогда. Чертовски горько и бесконечно обидно, что всё так. Где-то внутри было. Обидно, не на кого-то, а вообще. Без виноватого и виновного. Та обида, которая всегда стучит в окно рядом со смертью. Когда на твоих руках труп – реальный или только воображаемый, чувствуешь обиду. Может быть лишь секунду, может лишь до похорон, но чувствуешь. И не говорите мне, что это не так. Да, в теории может быть. А вот на практике. Вот если честно? Каждый. Всякий. Любой. Первая реакция – это молча или в голос заорать: «почему?». Заорать обидой, даже если ответ известен, а уж если не известен и подавно. Обидно, что складывается именно так, обидно что в этом тоже есть плюсы, обидно что так должно быть и обидно что ты сам понимаешь всё. Те, кто не чувствуют обиды, это уже совсем иные люди и рождаются они раз в поколение, а все остальные прокусывают губы, давясь обидой. Надо сказать, что мой свалившийся из вчера в это сегодня труп выбрал очень пошлый момент. Практически самый пошлый из всех возможных, хуже могло быть если бы он застал меня в пикантном положении в туалете, да, признаю – это было бы хуже. Но даже так это было слишком не эстетично. Вот как-то хотелось бы чтобы все было покрыто аурой мрачной романтики, чтобы место, время и обстоятельства были изящными и тщательно выверенными. Ну, не знаю – как-то вот хотелось бы больше торжественности в такой момент. Все таки не каждый день находишь трупы и совершаешь два убийства. Хотелось бы ритуальных декораций, да и выглядеть хотелось бы пристойно. Но нет, увы, все было банально и пошло – я мыла полы и проводя в очередной раз в центре комнаты с безграничным удивлением зацепила тряпкой труп. Одно хорошо, вот музыка была вполне к моменту – не к мытью полов, но к нахождению трупа и ритуальному захоронению жертвы – в колонках был реквием. Реквием Aeternitas. Ну хотя бы это. Но картина целиком оставляла желать лучшего – я в пошлейшем синем халате, мерзейшего оттенка розового резиновых перчатках и со шваброй в руках. Да, я до сих пор мою шваброй советских времен – я к ней привыкла, а тысяча новых приспособлений так и не смогли убедить меня в своей функциональности. Впрочем швабра – это если лень и мало времени, а так – ручками, оно самое верное. И полезно и результат удовлетворительный. Вот так оно все и получилось – реквием нового века и резиновые перчатки на руках. Жалко на мне железной каски ядовито желтого цвета не было – тогда было бы просто идеально. Идеально жутко пошло. Девочка не первой (да и не второй если уж быть точной) молодости в каске, резиновых перчатках и трупом у ног. Боль была так же неожиданна, как объявившийся забытый труп и у меня брызнули слезы. Двойное зеркало не умолчало ни одного штриха этой отвратительной картины – слезы мне не шли, когда в руках швабра, а ты в халате, резиновых перчатках и явно не прибранного вида, слезы выглядят уродливо. Впрочем слезы почти всегда выглядят отвратительно. Второй мыслью было – «почему женщины всегда плачут и как мужчинам удается этого не делать?». Это показательный пример, что нужно всегда быть готовым ко всему – к смерти, жизни, похоронам и свадьбам. Каждую минуту ты должен выглядеть так, чтобы одинаково удачно войти в роль свидетеля на свадьбе или родственника покойника. Нужно быть готовым ко всему. Или открытие настигнет тебя в дурацком виде – в семейных трусах или халате, в зависимости от предпочтений и пола. Впрочем с другой стороны это не так важно, если эстетизм тебя не привлекает. Но в любом случае нужно быть последовательным – если эстет, то всегда и ко всему, или вообще забудь об эстетике и наслаждайся чем-то другим. И так вторая мысль была не к месту и по теме, но она была, и оставим ее для истории. Потом думать уже не хотелось – я выла над трупом положенные три минуты. На самом деле я была готова выть и дольше, но вот полы нужно было домыть до прихода семьи, и уж тем более нужно было привести себя в пристойное состояния духа перед совместным ужином. Так что я выла ровно три минуты. Мне было больно. Пожалуй мне было очень больно. За гранью. Возможно потому что всё было сделано когда то давно, просто нашло меня только сейчас. На четвертой минуте я подумала о том, что даже я страдаю лживостью. Раз не нашла труп раньше, значит лгала. Причина и следствие. Всего лишь причина и следствие. Маг умеет оставлять события в прошлом, умеет перешагнуть через свершенное в будущее, так что ударная волна действия не успевает найти. Только умение это все равно черпает силы в лжи, и никуда от этого не деться. Заклеймив себя печатью лжеца, сопя соплями и сглатывая слезы, текущие неуправляемыми ручьями из глаз, я продолжила уборку. Но на пятой минуте, после обнаружения трупа, я начала смеяться. В голос. Так же самозабвенно и с полной отдачей как до этого плакала. Собственно слезы продолжали литься и я смеялась через них. В этот момент я себе нравилась. Я чертовски себе нравилась не в последнюю очередь за абсолютно безумный взгляд – этакий мультяшный маньяк-убийца, на руках кровь, руки в резиновых перчатках и без контрольный смех смешанный со слезами. Вот это было идеально. Вот за что себя люблю, так это за умение выглядеть. Пусть не всегда, но часто. По большому счету во мне плакали-смеялись разные люди. Она плакала, он смеялся, но они оба я так что путаницы не было. Смех над собственным идиотизмом, смех над собственной слабостью в лице жалкой лжи. Ложь была жалкой – четыре месяца не пускать труп внутрь, чтобы сохранить память. Слабость (презрительная гримаса) – цепляться из гроба за руки живых лишь с одной целью – почувствовать тепло. Слабость – не пускать уже свершившееся внутрь, чтобы сохранить тепло на дне. Слабость – не думать и плыть по течению получая отсрочку вместо того чтобы сразу разложить части покойника в спиртовые растворы по банкам. Разрезать, тщательно взвесить, провести все замеры и разложить по банкам для наглядных пособий студентам. Мда…. Мне явно далеко до совершенства. Я успокоилась лишь когда домыла полы и перетащила труп в свою комнату. Вот тогда уже чистой искренностью без примеси самолюбования и себялюбия я накрыла его руку ладонью и попрощалась. Как положено – тихо, без нытья и вопросов. Тихо, как и нужно прощаться – с благодарностью за жизнь и благодарностью за уход. С ритуальным поеданием сердца – чтобы помнить и ритуальным целованием в лоб – для запечатывания двери к духу. Со смирением, пониманием и принятием. Я признала свою вину и раскаялась, я признала не мою вину и простила, я вспомнила детали и целое, я простилась с давно ушедшим и отпустила. Пять стадий – я прошла их все. Как ни прискорбно, но это классика. Отрицание, гнев, спор, подавленность и принятие. Мне жаль, но я не Тотторо. Мне хотелось бы им быть. Наверное, хотелось бы. Или, по крайней мере мне хотелось бы быть сильнее. Впрочем, это лукавство – не хочу я быть ни кем другим. Опять же если бы не слабость – как еще познать торжество ее узнавания и удушения? Увидеть очередное запланированное уродство на собственном лице, долго разглядывать, пытаясь уловить все оттенки и черты, наслаждаясь извращенным довольством, а потом послать к черту и пожать плечами – ну вот так оно все есть, не слишком хорошо в принципе, но очень даже мило в частности. Кстати на самом деле я не помню как пишется имя Тотторо и вообще не знаю кто он такой. Он видится мне похожим на коалу с ушами ленивца. Умилительно вредная ухмылка застывшая на вывернутых губах, пожимание плеч и покачивание коротким хвостом на все вопросы и постоянное лазанье по веткам в поисках сахарных листьев. Смешной, нескладный и бесконечно честный – ищет свои листья и сладко спит. Без мыслей, остатков прошлых жизней внутри и вспышек ярости. Я не он, мы, которое я, совсем не он. Пять стадий как реакция на боль, кризис, удар или открытие – отрицание, гнев, спор, подавленность и принятие. С той лишь разницей, что я их прохожу чуть иначе – сначала гнев, когда я вкладываю часть души в проклятие, гнев – расцарапываешь собственные руки, чтобы усмирить желание смерти внутри, гнев – чистая злость и ярость с бесконечно простым желанием дать в морду, ну и слезы, от невозможности. Потом – подавленность, горе, накрывающее черным одеялом с головой тяжелыми горько-солеными волнами. Подавленность – перебираешь все шаги, думаешь о том что было бы если, постоянно натыкаешься на знаки памяти и почти ненавидишь себя за не способность быть богом. Подавленность – затравленный взгляд, потухший огонь зрачков и руки вывернутые постоянным напряжением. И постоянное желание спать вместе с бессонницей. Третьей идет спор – врешь себе, пытаешься торговаться, выискиваешь самые безумные компромиссы и постоянно придумываешь оправдания – себе, не себе, общие, частные, море оправданий и океан разных доводов. Затем – отрицание. Просто забываешь. Мое отрицание – это амнезия. Частичная или полная. Забываю себя, забываю часть времени, забываю событие – как будто и не было, ни меня в том времени, ни времени в том пространстве, ни дорог, которые в событие привели. Стираешь часть личности вместе с деталями, опытом и частью души. Продаешь сущность за несколько секунд беспамятства. Отрицание – это высшая ступень самообмана и лжи. Самая опасная стадия – на ней очень просто притворится, что всё так как хотелось бы видеть. Очень просто придумать мир в котором ты и жизнь занимаетесь контактным сексом без страха подцепить СПИД. Очень легко и просто попасть в рабство к другому в желании сохранить часть себя. А вот заканчивается всё также как у всех – принятие. Принятие это не понять как всё есть, это почувствовать как всё есть и вздохнуть другой воздух. Не тот который нес печать запаха вчера, но тот который не пахнет ничем. Сейчас не имеет запаха и лишь вчера отдает прогорклым маслом, смешанным с солью моря. Принятие – это вспышка боли такой сильной, что становится смешно. Сидишь на полу и ржешь как кретин зажимая раздробленную руку. Руки скорее всего не спасти – это ты уже понимаешь, больно до безумия, но смех щекотит изнутри и ты ржешь. Ржешь пока боль не сменит ослепительно белый на тупую пульсацию. Вот тогда делаешь последний вздох и принимаешь и факт отрубания, и факт потери руки, и факт боли, и то что ты сам дошел до этого. Дошел сам, только сам и более того именно тебе и было всё это нужно, вот как есть, целиком – именно тебе. Как бы не хотелось отказаться. Наши жизни целиком и полностью продукт наших рук, просто не всегда можем это принять. Чаще сваливаем трудности на падение метеоритов и сезонных наводнений, радости объясняем сторонним чудом и подарком небес, для горя находим виновника, а для счастья – проводника. Но на самом деле каждая мелочь это мы. Всё так, как хотели мы. Другое дело, что нужно четко формулировать желания и честно признавать, что на самом деле хочешь получить. Если лжешь вначале в конце будет разочарование. Если в середине забываешь о начальных соглашениях в конце будешь задыхаться тоской. А ведь все дело в честности – ее всегда не хватает. Даже если это единственное, что для тебя важно. Человек лжец от природы, лгать так привычно и легко, что часто даже не замечаешь как начинаешь. День закончился, его слепок заспиртован в литровой банке со сколотым горлышком, крышка обвязана алой из сентиментальности лентой, а вот труп… Труп я выкинула в окно – рыть землю крайне утомительно, да и не нужно. Трупу уже все равно. Он был убит еще в последний день зимы, просто принятие смерти произошло июньским вечером. Трепетное отношение к покойникам – всего лишь дань собственному не желанию признавать их таковыми. Когда признал они становятся мусором, на который постоянно натыкаешься. А мусор нужно выбрасывать. И желательно без излишнего ожидания, а то в нем заведуться личинки и он будет вонять привлекая тучи назойливых мух. Но ведь нам такое не нужно в доме, не так ли?