Мне скучно. Не в буквальном смысле, но тем не менее. Наркоману нужен допинг, но он в завязке и не собирается нарушать данное себе обещание. Тем более, что слишком хорошо знает насколько «пусто, ненужно, бессмысленно и бесполезно». Дело не в скучности, а в допингах. Но любой допинг это слабость, а я не люблю слабости. Но когда ломка любые размышления ни к чему не ведут, потому что ломка реальна, а мысли нет. И слабость кажется меньшим злом, чем состояние вязкой хандры. И можно было бы плюнуть на все, пустить ржавый поезд под откос, но почему-то в памяти лучше сохраняется не кайф прихода, а мерзость утра потом. И получается куда ни посмотри, а везде открытые двери и закрытые желания в них входить. Проще всего лечь спать, но спать не хочется принципиально, из вредности, или глупости, или мазохизма, или еще черт его знает почему. И потом в любом случае перед новой дозой нужно пройти курс полного очищения и как можно дольше выдерживая паузу, чтобы ощущения снова обрели яркость. Иначе ничего не получится. Наркотики разные, а правила одинаковые. «Законы вселенной изменить невозможно, их логика и привела вас ко мне. Там где другие видят совпадения – я вижу следствия, там где иные видят случайности – я вижу расклад». (с) А я не вижу расклад, вижу лишь его часть, но даже части хватает для понимания необратимости… закономерности? предначертанности? В прочем какая разница, даже части хватает. Хватает для того, для чего забыто слово… А еще меня в очередной раз прооперировали и срезали бумажные ленты слов-снов. Сдернули оберточную бумагу с нарисованными лицами. Ножницы щелкнули ровно тридцать три раза и всё что было вчера обрывками бумаги лежит на полу. Феникс снова вылупился из скорлупы и мутным взглядом смотрит на мир обиженно клекоча: «Опяяяяять? И опять тут?». Оцепенение и перебирание кубиков со словами – сложишь по цветам и кажется получается некая абстрактная линия рассказа, хотя на самом деле ни какой это не рассказ, а картинка из разноцветных капель. По большому счету легко двигать только пальцами, они живут собственной жизнью и отстукивают по клавишам последний в списке ноктюрн Шопена, правда в половине тактов ноты страшно перевирают, но за то концовка выходит на ура. Пальцы самые реальные – они отстукивают ритм, подбирают мелодию и вообще ведут себя естественно, что не скажешь о других частях тела. Другие выглядят далекими и чужими, абстрактными, формально пририсованными к пальцам. Вот пальцы – те настоящие, кисти рук с пальцами, а все остальное лишь рисунок на бумажной салфетке. Не человек, но набросок контура. И в ушах гудит. Не громко, и не утомительно, но как-то не уютно… И всё-таки Он сыграл. В самом конце, именно то, что хотелось услышать. Спустя пятнадцать лет. Ну, может не пятнадцать, но около того. Последний живой Мастер. Таких больше не будет, уйдет он – уйдет эпоха. Эпоха живого звука. Ее заменит понятная и доступная каждому второму массовость. Даже не второму, а девяти из десяти. Забавно, он до сих пор аутичен до крайности, и годы побед лишь усилили не любовь к публике. Впрочем наверное именно это позволяет жить, а не играть. Так странно разочаровываться – есть что-то что удивляет, нечто магическое в своей неправильности. Не соответствие. Приятно. И Шуман в его руках был божественен. Впрочем он вообще играл божественно – это единственный эпитет достойный его страстности. Маленький, нескладный, сильно смущающийся человек, внутри которого скрыта сила страсти скорее бога, чем человека…. Отчужденность – из всей книги запомнилось только одно слово. Возможно, потому что оно было самым точным. С единственным смыслом, без вороха возможных значений… А пару часов назад захотелось вывесить табличку с предупреждением. Для информации, во избежании ошибочного перевода. Просто такой порыв возник, по большому счету без причин, и лишь частично обусловленный чередой мелких вопросов. Но пока подбирала краски для синего ватмана передумала, всё равно перевод будет приблизительный и не точный. А зачем тогда руки пачкать краской, да и ацетон в доме закончился… И плывешь в вязком мареве матово-серого тумана и чувствуешь себя снеговиком из ваты. Вот такой летний снеговик – килограмм ваты, тюбик клея и пластмассовая моковка-нос. А глаза удобные, на крючках – надеваются с любой стороны головы, и уши съемные, зеленые почему-то…. И еще что-то там хотелось ответить, вопрос разумеется был не для меня, а ответить естественно захотелось мне… в силу врожденной агрессивности – и не надо на самом деле, а вот всё равно. Только ответ забыла вчера, а вопрос завтра, вот и получается, что сейчас ни вопросов, ни ответов. Да и что можно объяснить о природе одного глаза – это или сам на практике знаешь, или ни когда не узнаешь. Тем более что не каждый глаз можно выколоть, даже любопытства ради. И потом это разговор в разных плоскостях - ответ с балкона на северную сторону, а вопрос с лоджии на южную. Хоть неделю кричи, а все равно в палисаднике на восточной стороне будут у виска револьвером размахивать, а на западной, на крыше смеяться над комичностью ситуации. А в горле с утра застрял воробей и говорить трудно – пух в трахею лезет… Вот и получается сидишь ватным снеговиком, а пальцы притворяются, что они приложение к человеку, хотя никакое они не приложение, потому что никакого тела и нет, есть мелькание газетных листов с обрывками разговора и кисти рук плывущие в воздухе над огромной клавиатурой без знаков на клавишах.