День чудесный. И лично для себя паршиво записанный. (ржет) А и ладно – могу я себя любимую тешить глупостями, или нет? Всё тебе родная, солнышко, сволочь моя ненаглядная.
Мендельсон, концерт для скрипки E-moll… Так забыто и так любимо. Вообще-то другой искала. Надо вечером поискать. Тот, второй… Но этот – просто шедевр. Легкий, невесомый, сотканный из хрустальных паутинок капель росы на апрельской траве. Только скрипка умеет смеяться солнечными лучами и снежными ветрами. Жаль, что нельзя передать ощущения. Каждая нота на своем месте, каждый знак выверен с точностью микрона, каждый цвет плавной линией правой руки вытекает из предыдущего. Не хватает пустого зала уходящих ввысь потолков для эха. Истинная любовь возможна только к музыке. Звук проникает под кожу и выводит рисунки по нервам поднимая на вершину наслаждения самого чистого оргазма, который только может быть. Что есть оргазм – всего лишь трансцендентное (гы….. ты напомнил мне этот термин – теперь я его уже не забуду-)) состояние субъекта в целостности тела-сознания. Идти по лестнице боли, кружится по спирали ощущений чужого тела, рассыпать серебром мелодии или падать на дно порывов ветра? Какая разница что – главное как… Рассмеявшись я чувствую как слезы выступившие на глазах перетекают в улыбку на губах. На пике наслаждения не плачешь, просто глаза выплескивают слезами пронзительность наслаждения. Это не романтизм, это не восторженность, это лишь линия дикого наслаждения звуков. Боже – это такая радость слышать чистый звук не испорченный фальшью. Это даже не объяснить – слышать чистый хрусталь и захлебываясь растворяться мелодией. Грани стираются и уже нет ни тебя, ни инструмента, ни звука, есть только мелодия звучащая в пустом зале. Без связующих нитей рук, без зрителя и исполнителя, только чистая мелодия. Самая лучшая смерть – это умереть от разрыва сердца, слушая скрипку. Так пошло, так банально, но так совершенно. Взорваться кометой звуков и стать рисунком нот летящих вверх. Лестница – самое точное определение для оргазма – подниматься на вершину, чтобы там потерять себя. Хотя все это глупо – писать, объяснять, искать чугун слов для ветра мелодии. «Но, тише…» начинается вторая часть и вступает оркестр…..
А следующим будет орган - Токката и фуга D-moll Баха. Одна единственная нота, которая распадается на тысячи оттенков. Лестница в небо и дорога к Богу. Можете меня пристрелить, но лишь Бах умел создавать церковный алтарь одним звуком. Только гений педантичного немца смог выйти за пределы человека в молитвах музыкой. Нужно быть очень пунктуальным, чтобы написать каждое слово не произнеся ни одно из них вслух. Кровь и плоть привкусом соли и холод камня под коленями – лишь одной мелодией. Интересно, что двери открывающиеся такой музыкой для всех троих одни и те же. Он получает прощение задыхаясь раскаяньем, я восторгом открываю пространство полной свободы, оно метаморфозами повторяет линии мелодии. Дверь к нашему домашнему раю. Три ступени, четыре светильника и четырехликий зверь, лижущий руки…
И обязательно Рахманинов режущий бритвой нот уже обнаженную плоть. Оголенные нервы, обнаженные спирали артерий и вен – как мало слов для рисунка цветка пульсирующего сердца в раскрытых ребрах. Фортепьянные концерты способные свести с ума. Страсть русского мальчика с пронзительными глазами так велика, что похожа на темное море смывающее берег рывками волн. Он врывается в тебя так жестко, что чувствуешь как твое сердце рвется сквозь прутья ребер наружу разрываясь на жгуты темной сладкой боли. Темная, жгучая волна страсти доведенной до абсолюта. Каждый аккорд пронзает грудь деревянным колом, чтобы выплеснуть кровавую пену дыхания. Пустые слова перед величием длинных пальцев почти нечеловечески огромной руки. Не каждый может его сыграть – чисто физически, его руки неповторимы. Ладони медведя способные раздробить кости клавишей. Чистое янь мощи мужской сути. Бесполый Бах, фанатичный в своих исповедях, хрупкий Мендельсон уводящий по дороге за изнанку неба и глубина багровых всполохов черной патоки Рахманинова. Пьешь мелодию как жизнь скрытую в сперме с пряным запахом ветра. Так похоже, так близко – та же жадность не потерять последнюю каплю, услышать последний стон, та же яростная нетерпеливость чувствовать привкус крови языком и та же трепетная нежность благодарности. Только звук который сильнее рук обволакивает тело прикосновением, глубже нежности шепота убаюкивает птицу в груди напряженных пальцев. Только мелодия которая и есть мир….
Хм…. Чайковский – так странно, я не любила его раньше. Меня всегда удивляло как отец мог так страстно его любить. Но вот проходит время и я начинаю его слышать. Просто слышать. Задумчивые вопросы без ответов. Разочарование – узорами инея на стекле рисует изящество легкости после полного краха. Не знаю. Как-то так слышится. Все потеряно, и ты сидишь в пустой комнате и ветер рисует картинки на стекле. Осколки уже не режут рук, они стали не собранным пасьянсом из обрывков прошлого. Без тяжести и горечи, не память, но блики огня на стене. Полузабытое. Отпустить птиц памяти в окно, провожая их взглядом. Он так по-русски меланхоличен, зима из окна в белых хлопьях снега. Первый фортепьянный концерт божественен. При всей своей отстраненности.
Прокофьев. Синкопы, абсурд, гармония дисгармонии. Гений абстрактного в музыке. Диссонанс которым можно только дышать. Нескладный ритм, ломанные ноты, невозможные сочетания красок иного мира. Другие правила, полная свобода выхода за пределы границ. Его вообще сложно услышать. Если не подготовится услышишь лишь какофонию обрывочных нот, и лишь выдохнув привычные строчки начинаешь видеть рисунок. А как его было тяжело играть… Это что-то. Невозможно читать с листа. Просто не возможно. Но стоило увидеть рисунок целиком как ноты сами выпрыгивали с пальцев, чтобы разлететься в воздухе витражом алых стекол. Самый свободный из всех мастеров звука, единственный кто рисовал не человека, но мир…
Уууу…. Венгерские танцы Брамса – душу продать, чтобы услышать. Пурпурный цвет – единственное точное определение. Насыщенность пурпура. Это как уже застывающую на ране кровь с руки слизывать. Просто, без вязи деталей, и удивительно глубоко.
А что я вспомнила – у меня есть чудный сборник Паваротти. Три диска, да с великолепным качеством. Это мне безымянная исполнителем Турандот Пуччини напомнила. Безымянная словами, но я то слышу голос лучшего тенора. И не надо мне про Карераса-).
Шопен, потом Моцарт и уже понимаешь, что души не хватит чтобы купить мелодии. Душу за пять минут авторского звука. Самая разумная сделка на свете. Я вспоминаю полузабытые буднях дэта мелодии и точно знаю – это единственное время проведенное «с пользой» (с) (гы-гы-гы-))). Потому что это единственное удовольствие доступное мне в этом мире целиком и полностью. Голоса Пучинни, строгость Гендель, снова Бах, уже самая печальная на свете ария, половцы Бородина, Рубинштейн с единственным для меня романсом, и даже Оффенбах, не любимый и почти не узнаваемый сегодня хорош. А Хачатурян – как о его восточной неге можно было забыть? Единственное чем ценно человечество – это музыка и все что ее рождает. В костер – книги, картины, фильмы, слова и мысли, но ради мелодии можно сжечь пальцы дотла вытаскивая ноты из пения пламени. Дайте мне покой, тишину и рисунки мелодии и я уже почти люблю этот мир. И даже это почти скорее из принципа, чем искреннее. Я готова все простить, все забыть, отозвать проклятия пока могу слышать. Я готова лишиться ног, глаз, рук, но не слуха. Я могу неделю не разговаривать, могу не есть, не пить, и в полной темноте могу жить вечно, но я не могу долго не слышать чистых нот. Моя единственная неизменная любовь в жизни. Единственная, которой я верна во всех сейчас и любых здесь. Я точно знаю как подтолкнуть меня к убийству – отберите у меня возможность слушать то, что слышишь не ушами, но внутри и мое имя станет нарицательным.