14 мая, день последней серии лунного света и день его закрытия. Ровно 15 лет назад его закрыли. Символы можно найти где угодно и в чем угодно – иллюзии живут на каждом шагу, просто протяни руку и новая гроздь фальшивых отражений упадет в ладонь. Пустая запись, отчет о плавающих мыслях. Не нужно, длинно и запутанно. Вырванные из контекста куски жизни. Терапия – рисовать на холсте своих уродцев. Почти также если их записывать. В рамках слов все выглядит не так. Становится смешным и нелепым, перестает иметь значение.

4.08
Из давно разорванного бока вытащили грязную тряпку – ветер продувает насквозь. Вот так надо было. Так точнее. Хрип в легких, раздираемых темным сгустком сдерживаемой истерики, и рваная рана, поймавшая ледяной ветер в правом боку. День вопросов на которые ответ давно известен. День, когда даже выстрел не кажется спасением, даже в него не веришь, выстрел кажется выдуманной сказкой для новобранцев. Рвет изнутри на части, но ты продолжаешь упорно слышать – боль красива, когда о ней поют… Привкус ветра на губах и судорога мыслей, спазм чувств и запах преданного чужого праздника. Интересно, почему об одном дне можно сожалеть всю жизнь? Просто о дне когда ты выбрал не ту дверь, маленькую дверь, по сути не важную, но не ту… Раздирает на части чужим голосом, не думаешь, мысли сдуло пылью в окно, просто чувствуешь и захлебываешься – собой, мелодией, пониманием. И не можешь остановится… За окном ветер толкает черные облака на светлеющем небе, и они проносятся мимо в безумном танце, а ты сидишь и умираешь словами, которых не понимаешь. Прямое подключение – чувствуешь напрямую, сразу внутри, без знаков и картонных линий. Ты стоишь на мосту и через тебя проходит разряд – молния, связывающая два берега, прошла через тебя. Сливаешься. Становишься целым. Даже пишешь, на самом деле, чтобы отвлечься. Оторваться от молнии. Отделится от мелодии. Вспоминаешь слова, чтобы не слышать. Но ты слышишь, слышишь, и ребра сдавливают легкие, пытаясь втянуть тебя внутрь дыры, в которой плещется черное вязкое море. Ты повторяешься – слова не подходят, никак не можешь нарисовать черный сгусток внутри, по цвету черный, лишь по цвету, ты и себя чувствуешь черно-белым, никаких полутонов, никаких оттенков – только черно-белый в котором нет разделения. Ты упрямо дышишь мелодией, хотя она уже убивает тебя. Невыносимо, когда долго – невыносимо, открываются двери внутри и ледяной ветер цепляется хвостом за позвоночник, чтобы скрипеть сталью по стеклу внутри твоей головы. Ты снова подбираешь слова – только чтобы сделать фотографию внутренностей, как иначе их нарисовать если не умеешь водить кистью? Когда удается сделать вдох, начинаешь бояться – бояться что просто не выдержишь, странно, ты вспоминаешь сравнение, совершенно не уместное в этот момент – это как с сильным оргазмом, ну таким, знаешь – раз в сто лет бывает, когда поднимаешься дальше чем вообще возможно, так вот это как с совершенным оргазмом – наслаждение становится невыносимым и просто не можешь дольше его испытывать. А вот тут не наслаждение, но что-то очень близкое – когда эмоции переходят определенный барьер они сливаются в одно, просто несет волной на верх. Тело не выдерживает напряжения – уже бьет дрожь, в желудке пульсирует язва, а сердце синкопами царапает ребра. Но ты все равно не можешь остановится, волны затянули и уносят в море, ты пытаешься выплыть по привычке, но ночное море перед бурей всегда сильнее. Ты боишься, что оборвешь ладонью мелодию и боишься, что мелодия никогда не кончится и тогда ты просто разлетишься стеклом. Но ты продолжаешь слушать и случайно натыкаешься на мысль, что страна это совершенно не то же самое, что паис – вот когда паис, это что-то родное, это ребенок, малыш, к которому испытываешь нежность, а страна это что-то огромное и тяжелое. Ты слушаешь и уже не можешь не писать – просто рвет изнутри, и уже не важно выразишь ли ты словами поток или просто напишешь понятную только тебе чушь. Для тебя это дорога в другой мир, ты видишь знаки поворотов, а другие увидят лишь разбросанный в беспорядке мусор, но это не важно, потому что ты слышишь. И слова пишешь напрямую – тут вспоминаешь статью о сюрреалистах: первая заповедь – рисовать напрямую из подсознания, но ты смеешься над глупым словом – под_сознание, есть сознание, а есть что-то под ним и тебе смешно, хотя пружина внутри все так же плотно сжата. Как может быть разделение если тебя уже нет? А еще головной болью стучит мысль о боли. Это боль – просто она другая. Не большая и маленькая, а другая. Светлая. И это тоже не правильно. Слова не правильные, а ассоциации зависят от времени. Ты поднимаешь глаза и с удивлением видишь, что рваную ночь сменило хмурое утро. Сердитое утро, все в мрачных облаках и ослепительных линиях света. Полоски бледного света, слишком яркого, так похожего на свет в операционной, лишь усиливают мрачность облаков. Утро после смерти мира – только небо_ветер и пустота. Дома кажутся иллюзией тумана, вообще все кроме неба и ветра кажется иллюзией. Бесконечная одиночество – ни прошлого, ни будущего, забыл себя и зачарованно смотришь на облака, которые растворяются сигаретным дымом. Одиночество – это когда потерял и себя тоже. Оборванные связи волочатся грязными лентами и ты спотыкаешься об них. Разорванные линии уносит ветер, а ты идешь дальше. Однажды просто чувствуешь власть бесконечной дороги, которая проходит сквозь тебя. Ты устало прикрываешь глаза и понимаешь, что безумно устал. Последнее что ты сделаешь, это через силу дойдешь до кровати, чтобы упасть на смятые простыни. Смятый ворох багровых простыней и гулкий колодец снов.
5.38
Ночью горел, задыхаясь жаром. А утром изнутри идет холод и начинает колотить. Жуткий холод, дрожью, которую не можешь остановить. Изнутри.
Записываешь. Привык записывать ощущения. Оставляешь слепки с эмоций и растрепанных чувств. Разорванных. Это просто фотографии, а ты сам – фотограф. Сохранить себя – у тебя фобия забыть себя целиком. Иногда глупость тщеславия думает о том кто прочтет, но это редко, а чаще просто знаешь, что нужно произнести вслух. Пишешь себе, а потом вывешиваешь листы на зеленый забор – каждый может читать, но на самом деле мало кто будет. Главное что вслух. Это как разница между стихами которые читаешь про себя и которые голосом – разные стихи, стихи голосом это уже не текст, а мелодия, а молчанием лишь рисунок. Вот и дневник – просто голосом. Хотя мелочное тщеславие иногда кривляется внутри, но злой смех бьет наотмашь и карлик скатывается с лестницы – он лишний, в запутанных паутиной, коридорах. Ты точно знаешь, что не пишешь – ты умеешь чувствовать чужой текст и, почти всегда, сразу чувствуешь дар или его отсутствие у автора. Не всегда можешь понятно для других выразить словами впечатления, но сам слышишь тексты точно также как музыку. Просто слух и в этом тоже. Имеющие идеальный, во всей его условности, слух, поймут – это как разница между крошечной долей тона, которую слышишь визгливой пилой. Это просто костями чувствуешь – тонкие нюансы звука. Вот и с текстом тоже. Правильная мелодия нуждается в правильном исполнении так же сильно, как дар художника выразить нуждается в умении увидеть. Так вот ты точно знаешь, что сам не умеешь писать – ты вообще обладаешь лишь талантом зрителя, но не автора. Как однажды тебе сказали – «я не могу сказать "мне нравится как ты пишешь" потому что я не вырезаю картонных слов и потому что ты не пишешь.....это как у Павича "поливаю музыкой цветы за окном"». Только ты знаешь, что тебе польстили и верно лишь то, что ты – не пишешь. Это не письмо. Просто ты иногда умеешь делать фотографии своего сознания. Иногда удается, иногда нет. Слепки внутри черепа в котором прячутся вороны с черными крыльями и багровые всполохи, просто моментальные фотографии ртути в которую превратилась твоя кровь прострелянным когда-то давно октябрем. Впрочем и тут ты понимаешь, что это уже твоя личная иллюзия – в которой по обрывкам твоих слов кто-то другой, не ты, может повторить твои эмоции. Но ты пишешь, понимаешь всё это, но пишешь, потому что боишься однажды забыть себя – потерять целиком, растворившись в снежной вспышке выжигающей глаза. Ты боишься забыть себя и боишься однажды сложиться готовой картинкой в которой уже не будет места для слуха. Ты боишься потерять слух и поэтому записываешь дорогу к мелодиям настроения. А еще вчера ты думал над символами, над тем как иллюзорно понимание любого знака, если не знаешь его истоков. Например, ты сам часто ставишь между словами черту – не_верие, без_смысленность, иногда ставишь черту в середине слова. И на самом деле ты вот точно знаешь, что выражают эти новые слова – когда черта между нет и словом это значит третий вариант: есть вера, есть неверие и есть не_верие, то пространство в котором еще нет разделения на веру и ее отсутствие, то что за границей дуальности. И с без – тот же случай, без_смысленность это не отсутствие смысла, это отсутствие самого вопроса о наличии смысла. А вот когда ты разделяешь слово это значит ты хочешь подчеркнуть буквальное значение, сфокусировать внимание именно на изначальном значении слова, без позднерожденных смыслов – чудо_вище, это нечто чудесное, продукт чуда вошедшего в жизни в виде кого-то. Без_образный это лишенный образа, пустой как балахон повешенного на дереве монаха. А еще чертой можно создавать иероглифы в которых два слова сплавляются смыслами в одно целое, были_ли, это не просто вопрос о наличии, это новое состояние неопределенности, экзистенция не познаваемого – вот были, это понятно, это значит есть и мне об этом известно, были ли – это вопрос, то есть я не знаю были или нет, а были_ли – это вопрос иллюзорности реальности, мои сомнения в реальности мира вокруг, были_ли – это неизвестность скрытая ограниченным восприятием, это вопрос не в том знаю я или нет, а в том с какого угла смотреть. Это значит были, но вопрос где и когда, и одновременно не были, но тоже как и почему. И тут ты тоже понимаешь, что это бред. Классический симптом шизофрении – придумывание собственного языка, но ты не можешь обойтись без своих знаков, потому что тебе мало привычного языка, он слишком прост для выражения ощущений. Когда-то на лекциях ты узнал, что ученые давно уже зафиксировали принципиальную несводимость эмоций двух разных людей, проведенные эксперименты показали, что слова не могут описать эмоции. Слово боль на самом деле отражает не ощущение боли, а некую общую ситуацию в которой эта разная боль возникает. Но тебе фанатично хочется нарисовать боль, нарисовать так чтобы каждый кто видит мог узнать ее лик. Нарисовать боль, радость, горе, печаль, гнев. Запечатлеть ощущения в рамках знаков, чтобы слова были путеводителем к ощущению. Иногда у тебя пропадает чувствительность и ты ничего не чувствуешь – абсолютно ничего. Ни эмоций, ни чувств, ни настроений и это состояние внутренней тишины самое ужасное, что происходило с тобой, это твой монстр и твой враг. У тебя не бывает плохих снов, потому что даже кошмары ты любишь за их яркость. А сейчас у тебя период бессонницы и это выглядит со стороны большим противоречием, потому что ты всегда утверждаешь, что сны – это твоя стихия. И твоя бессонница тоже странная – если бы ты лег спать, то уснул бы мгновенно, но ты не хочешь спать, хотя тело жалобно ноет о сне. Но ты не хочешь спать, пока волны разбивают твое сознание на части – ты торопишься зарисовать цвет волны, чтобы запомнить, и сны отправляются в долгий ящик. А еще ты точно знаешь, что тебе нельзя не спать – это расшатывает опоры и может вылиться в сильный срыв. И срыва ты боишься потому что там открываются двери, а ты уверен что внутри тебя живет зверь – ящер с холодными глазами и голодным ртом, ты боишься не зверя – ты чувствуешь родство с ним, он – ты, и вы едины при всех различиях, ты боишься того, что этот зверь может сделать – ты иногда видишь сны ящера и они чудовищно реальны в своей жестокости. И одновременно ты понимаешь, что писать так нельзя – нельзя постоянно вставлять союзы «потому что», это ломает ритм эмоции, но ты не можешь по другому и продолжаешь писать, хотя текст и так получился длинным, а суть как всегда ускользнула. Ты часто смотришь в свое окно и каждый раз удивляешься этому подарку судьбы – вид неправдоподобно красив, хотя дома в низу картинки и выглядят ненужными деталями. Но горы и небо, зацепившееся тканью за острые ветки деревьев, удивительно правильны, так что можно простить неуместность уродливых человеческих коробок. Вид из окна разделяется домами на две части – плотный ряд деревьев на горе и одинокое дерево прямо перед окном. Дерево вообще выглядит нереальным – огромное, аккуратными линиями почти касается стекла, оно преображается ночью в странное существо с изломанными руками. И где-то за картиной живет фонарь, о нем ты знаешь по золотистому свету отражающемся в зеркалах по бокам. А недавно появившиеся в комнате жалюзи послужили толчком к новой метаморфозе золотого света и теперь он стал белым жезлом перечеркивающим ночь по диагонали. И сейчас ты опять смотришь в окно и видишь как ветер скачет по веткам дерева глумливой обезьяной заглядывающей к тебе в окно словно пытаясь крикнуть: «пойдем гулять, будем поливать водой с крыши дома прохожих, ну пойдем, я уже давно тут, ты сам меня звал и я пришел, а ты все обедаешь». Ветер обиженно пожимает плечами на твое усталое качание головой и снова скачет по веткам зло пиная листья. В эту минуту ты точно знаешь, что нужно лечь и поспать хотя бы пару часов, потому что в голову, просверлив сверху дырку, налили свинца и ее новую тяжесть трудно удерживать на тонкой шее, а еще ты понимаешь, что скоро твои мысли начнут рваться к объяснениям и тогда ты в очередной раз расстроишься, а после пронзительной ночи у тебя не осталось сил на новое понимание отсутствия выходов из тобой же построенного тупика. И вот на этом ты испуганно жмуришься ярким светом в окне и бредешь закрыть жалюзи и провалится в сны убегая от безрадостных мыслей. И уже в самом конце ты вспоминаешь смешную фразу, которая сейчас не дает повода улыбнуться: "чукча не писатель, чукча…" но ты забыл чем кончалось предложение, и лишь насмешливое – "чукча – писатель" будет последним что ты думаешь в эту ночь. Когда ты откроешь глаза уже будет утро. Утро тяжелой головы и воспаленных глаз.
12.20
Просыпаешься от диких воплей телевизора – кто-то неприлично фальшиво радуется, механически перебираешь кнопки на пульте пока не наткнешься что-то тихое и в тумане. Закрываешь глаза и предварительно поставив время на 12.12 ложишься спать еще на 8 минут. Открываешь глаза и видишь бегущую по коридорам страха девушку, в голове крутятся слова о минутах и часах, и ты почти вспоминаешь, что это фильм ужасов, который ты хотел посмотреть, то ли ужасов, то ли его пародия. Даже не вспоминаешь, просто ленивая мысль скребется в голове и этого сомнения хватает, чтобы ты встал, чтобы посмотреть программу. Включаешь компьютер, читаешь название фильма – Братство вампиров, это кажется тебе забавным, идешь на кухню, чтобы налить первую за день чашку чая – много заварки, мало кипятка и никакого сахара, свежезаваренный, еще теплый чай напоминает тебе о том, что в этом мире еще есть тот кто заботится о тебе – маленький знак заботы. Словно вырванный из реальности – просто знак, ты еще не помнишь кто ты и есть ли в этом мире еще кто-то, смутно вроде бы знаешь о ком-то, но тяжелая, после ночи открытия, голова еще не включилась в процесс жизни. Перенеся чашку к клавиатуре ты тащишься в ванную равнодушно подумав о том что это глупо – глупо вставать по утрам если тебе не куда идти, если тебе не нужно и не куда идти в этот день, да и в большинство дней если уж быть честными до конца. Ты идешь в ванную и уже там глядя в зеркало понимаешь, что тебе обидно – обидно, когда тебя воспринимают не способными быть подавленным и разбитым. Это напоминает образ вечно смешливой идиотки и ты чувствуешь обиду, не на кого-то конкретного, а просто за вечное не понимание. Ты вспоминаешь, что никогда не теряешь лицо на публики. По крайней мере до конца, это еще письменно ты можешь нарисовать разорванность внутренностей, но при прямом контакте – никогда. Не потому что боишься или скрываешь, просто считаешь это не вежливым – ты считаешь не вежливым сваливать свои падения на других, ты убежден, что нужно уважать чужие чувства, хотя бы для того чтобы иметь право на уважение своих. Но фраза «что-то на тебя не похоже» тебя обижает, не выглядеть подавленным – не маска, но ритуал. Агония не красива когда видишь ее вблизи, сопли, слезы в быстро опухающих глазах, всхлипывания переходящие в икоту, судорога дрожи и трясущиеся руки – это уродливо и мерзко, если видеть вблизи. А рыданья вообще слишком отвратительны, чтобы показывать их. В идущем по телевизору фильме играют в реальность, убивая не понимающих опасность Игры. Кровь, бег по коридорам и балахоны – это пошло и банально, если забыть о символах. В ванной ты умываешься и равнодушно думаешь, что после ночи твои глаза перестали быть приличного вида – красный стал основным цветом и это сразу бросается в глаза, значит выходя на улицу тебе придется надеть темные очки, хотя на самом деле ты все равно надел бы их, ты всегда надеваешь очки потому что твои глаза давно стали боятся яркого света, а в твоем городе чаще всего светит солнце, и в нем редко бывает туман позволяющий видеть мир четко. Твои глаза слишком привыкли к тьме – недавно тебе написали, что если долго быть в полной темноте, то зрение перестраивается, глаза начинают видеть тонкие оттенки. Темнота приучает различать то, что на свету кажется не заметным. Тебе кажется, что с твоими глазами произошло тоже самое – привычка быть без света привела к маленькому изменению в строенье зрачков и теперь ты видишь больше полутонов сумерек, но с трудом выносишь яркий свет дня, от которого начинает болеть голова. Умывшись, ты переходишь к туалету, в который раз отмечая про себя всю пошлость человеческого существования – можно возносится в немыслимые миры, можно рисовать будущее и рвать чужие души скрипкой, но все стирается в необходимости посетить туалет, так банально и пошло мочевой пузырь стирает величие мыслей и глубину чувств. Еще секунду назад ты был свободен от мира, но тело быстро напоминает о себе, чтобы пинком зашвырнуть тебя в реальность. А еще ты с усмешкой лениво вспоминаешь как один известный поэт умер от разрыва мочевого пузыря, потому что ему было неловко выйти из-за обеденного стола. Это наводит тебя на мысль о том, что так было бы проще всего – просто перестать вставать по утрам и тело само разрушится, без вмешательства действий. Просто взорвется от скопившихся отходов – тело так похоже на механизм, в котором выброс вонючих отходов, один из главных процессов жизни. Жизнь вырабатывает слишком много дерьма – во всех смыслах и в первую очередь в прямом. На этом ты вспоминаешь книгу, которая стала откровением – «перевод на дерьмо» и пепельная обезьяна шарахает тебя кувалдой по голове, чтобы вытолкнуть уже не в сны, но в реальность. Последним взглядом смотришь в зеркало, чтобы отметить чудовищно опухшие веки, словно пораженные болезнью. Вернувшись в комнату, ты пытаешься понять смысл фильма, но он ускользает и ты видишь лишь отдельные черно-белые картинки, которые накладываются на беспорядок в комнате. Разбросанные летние вещи скалятся цветными пятнами и напоминают о твоей небрежности. А еще ты вспомнил, что не принял душ, и уже это рождает зеленую вывеску с надписью: «грязнуля». Вывеска проносится в голове, а за ней тянется хвост равнодушных мыслей – представь, если бы тебя сейчас кто-то видел, это не достойно, плевать – все слишком плохо, чтобы заботится о мелочах, никогда не бывает повода забыть о деталях, это поддерживает силу контроля… Хвост ненужных мыслей рыбьим хвостом щелкает тебя по носу и глядя в запутанный фильм ты видишь неоткрытые на окне жалюзи – окно находится ровно за экраном телевизора, в котором на белом футбольном мяче кровью написано: «это не сон», жалюзи рождают ощущение, что комната похожа на склеп, а слова на мяче кажутся посланием из другого мира, которое судьба оставила специально для тебя. Впрочем ты еще понимаешь, что это иллюзия твоего восприятия, а на самом деле никто тебе не пишет и не оставляет записок. Это когда-то давно был тот, кто разбрасывал по твоей комнате маленькие записочки с пожеланиями доброго утра, которые ты находил просыпаясь. Это был целый ритуал – проснутся и искать спрятанные знаки близости в крохотных бумажных листах. Иногда длинные, иногда короткие, смешливые, грустные, нежные… Их было много, на цветной бумаге с вырезанными маникюрными ножницами драконами по краям. Но это было давно, а теперь тебе никто не пишет, и просыпаясь ты устало думаешь о том как глупо просыпаться по утрам тому, кому не куда идти. А еще ты вспоминаешь как засыпая подумал, что в твоей жизни все-таки случилось новое, именно катясь по туннелю ведущими в сны ты понял, что новое было. Ты – это новое. То, какой ты сейчас. Раньше ты был другим. Почти помнишь каким был, но не можешь восстановить детали. Словно было две прожитых жизни – одна в которой ты такой как сейчас и другая в которой ты был другим. Пытаешься понять когда дорога твоей жизни разложилась на две параллельные прямые, как две линии на левой руке вместо привычной линии жизни. Линия жизни – тонкая прожилка на ладони и ее двойник, сестра-близнец, отражение, вырезанное бритвой по коже. Но ты не помнишь этого момента, просто знаешь, что он был, ты знаешь когда стал сегодняшним, но не можешь вспомнить когда был вчерашним. Если есть всегда только здесь и сейчас, значит этого другого никогда не было, это лишь иллюзия нарисованная больным от рыданий перед сном сознанием. А еще ты понимаешь что ночью которая привела в это сейчас, в этом сейчас, сложенном из смутных воспоминаний о разрывающей на части музыки, и свинцовым утром в запущенной комнате, ты настоящий. Полностью настоящий, обнаженный от кожи как вышелушенный огнем труп, умирающий в белой реанимации, кожа снята и любое прикосновение причиняет невыносимую боль, которая вспышками яркого света взрывается в сознании. Полностью настоящий, без внутреннего разделения на палача и жертву, темное и светлое, цельный в своей пепельности. Ты стал пепельным питоном, который свернулся в кресле, и лениво дремлет мыслями о потерянной реальности. Ты пишешь глупые буквы, которые складываются в глупые слова, выводишь пальцами стаккато по клавиатуре, понимая всю абсурдность такого выбора. Не нужные слова, перегруженный лишними знаками текст и пустая шелуха мыслей. Но ты всё равно записываешь, чтобы оставить себе завтрашнему карту к памяти. Ведь завтра, проснувшись от власти миров, нарисованных снами, проснется кто-то другой, а не ты. В том сейчас будет жить кто-то, кого ты никогда не узнаешь, и в своей потерянной надежде на выход ты оставляешь ему письмо – может твоему двойнику удастся то, что не смог ты – найти выход из лабиринта на дне прозрачной белой коробочки, внутри которой по лестницам скачет шарик если ее перевернуть рукой. Ты оставляешь письмо в никуда, письмо ни о чем, просто что бы запомнить тупиковый поворот в лабиринте. В фильме, на большом экране, изображение постоянно прерывает черное полотно, изрезанное сочащимися кровью порезами. Это азбука Морзе и там написан выход, но ты не знаешь этот язык и можешь лишь устало наблюдать как двери лифта на выход проносятся мимо. В нарисованной телевизором иллюзии звучит новая фраза, в которой ты чувствуешь полноту не высказанного – «ведущий может делать всё», но книга снова раскрывается на запретной странице и листья судьбы треплет звенящий напряжением ветер. Ты открываешь новую пачку сигарет и понимаешь, что нужно выйти из дома – ты слишком много куришь, сигареты давно стали твоей основной пищей, три пачки в день – на завтрак, обед и ужин, они слишком быстро заканчиваются, становясь незаменимыми. Устало прикрываешь раскаленные глаза холодными пальцами и идешь одеваться, чтобы выйти в нарисованную реальность, в которой расплывчатым пятном найдешь цветную палатку фокусника полную ровных прямоугольников блоков с глупыми мыслями на каждой пачке: «курение причина смертельных заболеваний». Причина смертельных заболеваний это жизнь, а не дым разъедающий легкие. Жизнь заражена смертью так же как небо заражено ветром, это одно и тоже если смотреть вне трехмерного пространства. Ты одеваешься, и в бесчисленный раз удивляешься невписанности твоего тела в рисунок реальности. Одеваешься, нажимаешь на красную кнопку пульта и уходишь внутрь экрана запутанного фильма, который снимает спрятавшийся за кадром режиссер.