Хочется аллегории, мрачной, тоскливой и болезненно правдивой, чтобы на вылет. Просто чтобы описать состояние. В конце концов концепция такая – зафиксировать состояния, чтобы потом увидеть со стороны. Если это потом конечно будет. Если и когда. Просто запомнить. Чтобы ровные, шелком вышитые черные линии мрачности, облетающая комками так похожими на снег белая гуашь скорби, ржавый – тупая боль детской обиды, стальная стрела серого – гордость, та самая гордость которая и проклятье и благословение, та самая отказавшись от которой можно было бы обрести картонное счастье вполне способное заменить миф о настоящем. Снова белый, только уже акварельный, прозрачный как паутинка – пронзающая виски спица понимания, черный, клочком бархата – старый, поеденный молью плащ чужой памяти в голове, золотая звезда из фольги – утраченная надежда насмешливо скалится… Обрывки бумаги, высохшие краски и буквы вырезанные из газет другой жизни. «Как нарисовать боль?» Как описать словами? Глупый вопрос глупой девочки – кому рисовать, зачем рисовать, тем более что рисовать то как раз ты никогда не умела. А мрачность, тупую волну без_надежности, тяжелую крышку цинкового гроба на плечах – как их нарисовать? Да и зачем? Тщеславие, упорство в выбранной линии или просто бесконечный круг гордости? И есть ли разница почему?... Слабоволие на самом деле, потакание собственным слабостям, привычка закрывать амбразуры грудью не для подвига, но из принципа. Знаешь, что глупо, но упорствуешь из ослиного упрямства. И нет, не надо о моих скрытых светлых достоинствах – ничего во мне не скрывается, просто вопросы нужно правильно задавать. У нас такая политика партии – никогда не лгать на прямую, никогда. Даже в мелочах, только вот вопросы мало кто умеет задавать, да и читать по сути редко кто умеет. Это же как сфинкс – молчит не из желания показаться таинственным, а лишь из понимания полной бессмысленности попыток. Старый – вот и молчит, от знания. Старый – и нос давно отколот, и лапы стерлись ластиком песчаного ветра, да и рубины из глаз давно вынули – так что слеп, чему и рад. Внутрь смотрит, а видит во вне. Читаешь чужие строки и привычно ловишь мысль: «а я? я также или нет? а как же я… я? как? кто? я? кто я?». Ловишь и мрачно смеешься – вот он образцово-показательный пример мании величия, ну при чем здесь ты, тем более что себя то ты как раз очень даже хорошо знаешь. И смысл вспоминать осколки чужой памяти в своем сознании. Того тебя уже нет, да и не было если по сути – есть только здесь и только сейчас, а в этом сейчас того тебя быть не могло, да и не было никогда тебя вчерашнего – это только слова случайно нарисованные хвостом ветра по пеплу. Страсть к тестам – ответ совершенно не важен, просто любопытно как сложатся картинки в этот раз. Тишина – это не отсутствие собеседника, тишина – это отсутствие говорящего. Кто тот который говорит? Я знаю себя, но я не знаю кого ты знаешь под моим именем. Карусель – крутится и мимо проносятся лица искаженные волнами ветра, а я всё стою у железной решетки перед входом, стою и смотрю. Почти с любопытством, почти с интересом. Нарисованные лица, живые лица, мертвые лица, гримасы восковых манекенов, фарфоровые маски, бумажные улыбки, оскалы мелочности и радостные глаза – круговерть разных рисунков. Придуманных мной, придуманных не мной, не придуманных, настоящих, фальшивых… А я всё стою, хотя нет, не стою – стоять это быть на входе, я сижу на гнилой циновке упорно пытаясь сложить ноги в позу лотоса, но правая нога отказывается играть по придуманным правилам и вместо лотоса получается кособокая цапля… Отвращение – к лжи, правде и знанию. И, наверное, к себе тоже. В какой-то степени. Жалость – к детям еще яростным и потому наивным, взрослым уже повзрослевшим, но так и не признавшим этого, потерявшимся на границах возраста и потому упорно разбивающие нос о камни. И, наверное, к себе. В какой-то степени. Равнодушие от предначертанности любого финала – к близким, к далеким, к почти узнанным. И, наверное, к себе тоже. По большей части. Легкость – выражать, открываться, не выражать, не объясняться, пожимать плечами и выбрасывать из головы, входить в точку целиком чтобы ответить на вопрос с максимальной откровенностью и честностью, обрубать свои пальцы чтобы не цепляться руками утопающего за руки еще живых. И, наверное, обрезать чужие пальцы. И это тоже… Как написать, вопрос хороший, только вопрос зачем еще лучше. Ответив на него снимаешь массу вопросов с повестки дня… Одни играют в радость, другие в мрачность, третьи вообще не играют, а пытаются нащупать в темноте путь, четвертые ищут себя в игре, пятые вспоминают забытое – и разве есть разница, если каждый говорит с зеркалом. Мое вот упорно показывает уродство, так и тянет надеть чужую сказку на себя, но я не буду, просто потому что рулетка уже закрутилась и шарик уже запущен моей же рукой, подождем финала в молчании. Всё таки казино это тоже храм – человеческой наивности и привычке к самообману. А в храме принято ценить величие вечности скромностью. Подождем в молчании. Не будем опошлять и без того пошлый фарс поминок не уместным смехом. О мертвых или хорошо или ничего. Нихиль – ничто, это будет искренней. Мое зеркало упорно показывает уродство, но ведь это зеркало, так что нечего на него пенять. Именно – это рожа скошена, а не королевство кривых зеркал. Всегда приятнее думать, что ты в комнате смеха, чем признать что вот этот убогий карлик ты и есть. Нарцисс утонул в озере не потому что захлебнулся самолюбованием, а потому что долго вглядываясь в прозрачную гладь однажды увидел свой истинный облик. Щит Персея и отравившаяся собственным ядом горгона. Мое зеркало упорно скалится уродством. Впрочем мне нравится. У меня всегда была тяга к мерзости – не стандартные ситуации чаще всего при ближайшем рассмотрении оказываются мелкими гнусностями и банальными извращениями. Тут все зависит от того как подать – под каким соусом, взглядом, углом. Нагота редко бывает прекрасной в реальности, и даже статуи не выдерживают пристального взгляда. За то гордость может насмешливо усмехаться – я видел всё, не пропустил ни одной грязной лужи и ни одной сточной канавы, правда что приличное – это вот редко попадалось, но… Нельзя ухватить сразу всё – так и подавиться не долго. Тут уж одно из двух – или собираешь коллекцию мелких мерзостей, или коллекцию марок, сочетать удается редко. Но тут мыльный пузырь самолюбования лопается – собрано лишь общее направление, много пропущенных картинок, многое осталось за бортом. Так что и этим тоже особенно не похвалишься – так случайный набор вульгарных рисунков. И да, при желании всегда можно назвать красивым словом, желательно с сотней вариантов прочтения. Впрочем это не имеет значения – вчера растворилось дымом 25 за день сигареты и улетело в окно – каркать где-то в другом месте. А сейчас есть только здесь, а здесь есть только ты, тот который я, то которое я, та которая я, а вот я уже давно живу в пустой банке из под кофе. Живу и по стенкам ржавой трубой стучу – развлекаюсь так не затейливо. Играю в арестанта – вроде бы знаки кому-то за стеной подаю. Это как в детстве раскрыть на веранде зонт и представить что живешь в шалаше. Просто игра. Ради самой игры, тут даже воображаемый со_беседник не нужен, игра такая – выстукивать бессмысленные слова… А карусель всё крутится в голове, а клетка лифта качелей все взмывает вверх в парке культуры и отдыха из другой жизни, а синее платье сшитое мамой все взметается вверх и я лечу всё выше и выше и пытаюсь удержаться на точке перелома, но лифт едет вниз и я падаю на дно шахты, чтобы снова влететь на верх. Синее платье из давно позабытого в этой жизни материала с белыми крохотными ромбами на груди и улыбка серых глаз на против, улыбка и сила раскачивать. К чему я это вспомнила? Наверное к тому что нельзя войти в реку. Не дважды – это как раз просто. Нельзя войти дважды в одну и ту же реку оставаясь самим собой. Река может повторится, а вот ты нет… Как нарисовать серую стрелу не родившихся слез и черную тишину бесконечного одиночества без капли раскаянья в таковом? Наверное, никак. Как нарисовать стремление к прямой линии при полном осознании всех наличествующих искривлений в позвоночнике? Наверное, никак. Да и надо ли… А вот это был не вопрос. Нечто среднее между ответом и открытой дверью. Лучше пасьянс разложить – так же бессмысленно, но не создает ложного впечатления… Мне жаль, да, наверное, мне жаль, что все так. Жаль что на вопрос ответом всегда оказывается самый жестокий вариант. Но ведь правила ни кто не менял: правило №1 – видишь всегда только иллюзии, правило №2 не нравится – уходи, и нечего скулить, правило №3 – рано или поздно придется платить по счетам. Почему то мне труднее всего помнить о правиле №2, постоянно тянет скулить. Скулить и жалобно выть перед закрытой дверью. Царапать когтями дверь в глупой надежде, что она однажды откроется. Только вот правило №1 – дверь я нарисовала сама и за ней никогда никого не было, это просто нарисованная на стене дверь и ничего больше. Это не картонный очаг за которым пряталась дорога, это грубый набросок двери на стене подъезда. За этой дверью никогда не было ни холста, ни дороги. Только стена. А дверь рядом, только входить в нее я не хочу, там слишком сильно пахнет человеком, щами, освежителем воздуха «Ландыш» и мужским одеколоном. А от сильных запахов у меня начинается аллергия - покрываюсь коростой и жутко чешусь и тогда меня все равно выгонят вон – ибо падет подозрение на блохастость. Впрочем блохи тоже есть, просто поначалу это не столь заметно. А когда начинаешь судорожно чесаться начинают бояться лишая – его простым шампунем не изведешь. Так что остается только дверь нарисованная на стене подъезда. Живу в банке из под кофе и регулярно тыкаюсь носом в стену. Иногда вою, реже скулю, чаще забываюсь в снах…………………………..Разрыв колонки и ненаписанное письмо скомканным листом летит в мусорное ведро. Пасьянс пойду раскладывать, может для разнообразия сойдется.