Каргопольская игрушка -словно не до конца из глины рожденный гомункулюс - шишки, комки, коричневатая зелень, поблескивающая глазурью - будто ее создатель тщетно пытался отлакировать действительность, да и бросил, поняв что блеском дело не спасешь.
Филимоновская карамель: лимонные, салатовые, малиновые полоски. И шеи длиннющие - собственно вся игрушка - одна сплошная шея, что бы она не изображала: курочку ли, лошадку, невесту в праздничном наряде.
Дымка пугает. Размалеванные посмертные маски гномов - если фарфор передает тайну жизни, то застывшая шероховатая глина - открытую аксиому смерти, и пышное разноцветье красок - это лишь убранство варварской похоронной церемонии.

Мне пять лет, думать я всего этого еще не умею, но чувствую - дай бог.

- Смотри, - говорит мама, - это Полкан. Полкан - это по-русски кентавр. Лошадка с человеческим тельцем.
Кентавров я знаю. Они красивые, мускулистые и носят на плечах раздетых женщин. Полкана я и знать не хочу - у него борода веником, глазки точечками, и он подозрительно злобно вцепился глиняными пальчиками в гармошку.

Маму очень расстраивает моя нелюбовь к русским сказочным героям. Поэтому стенки у моей кровати обвешаны воющими Сиринами, хохочущими Алконостами и Лутонюшками, разъезжающими на четырехногих петухах.
Лежа на лоскутном одеяле, обвязанная по случаю простуды орнебургским платком и грызущая яблоки с жостовского подноса, я читаю про рыцаря Тама и мечтаю стать королем эльфов. Лутонюшка кажется мне существом неприятным.

Палех и Полохов-Майдан, тотемская береста и северодвинские прялки, гжельские синие загогулины и толстые хрустальные гуси. Декоративно-прикладное искусство окружало мое детство, выпрыгивало на меня неожиданно из любого угла в квартире. Если мне на голову больно падала книжка со стеллажа, то это непременно была "Загадка карельской березы", мамины самовары давно победили людей и продолжали размножаться, карандаши я хранила в медной братине, дырявая бронзовая ендова служила местом складирования записанных на бумажках телефонов.

- А зачем ты работаешь в этом музее, если тебе за это все равно не платят? - спрашивала я маму
- Ну должен же кто-то собирать коллекцию.

Мама до сих пор получает чуть меньше ста долларов. И у нее почти самая большая зарплата в музее. У мамы есть я - у остальных музейщиков тоже кто-то есть, и они еще подрабатывают эксурсоводами на туристических автобусах, и пишут статьи, и подготавливают абитуриентов для поступления на искусствоведческий.
А летом ездят по деревням, собирая обломки расписных ларей, разбитые в хлам комодики, корытца и коврики.
На закупки им выделяются копейки. Тем не менее люди всегда приносили в музей свои вещи - практически забесплатно. Знаменитые собиратели отдавали жемчужины своих коллекций -в дар.

Помню как одна пожилая женщина принесла десяток старых семейных брошей. Ей срочно понадобились деньги на лечение - и гранатовые, кровавиковые, топазовые цветы на тончайших чугунных решетках должны были пойти под нож вместе с нею.
За собрание давали хорошие деньги.
Она принесла его в музей, чтобы там выбрали две-три лучшие - и сохранили. Бесплатно. Так ей проще будет расстаться с остальными - зная, что и лилия прабабушки и роза пра-прабабушки заняли свое достойное место в истории.


Ну теперь-то розы отправятся в подвал. Неумолимо ржаветь там в темной сырости.