Читать я начала в три года, в пять уже читала взахлеб. С фонариками под одеялом, гуляя с раскрытой книгой на улице и стукаясь лбом о мимопроползающие столбы,  в общем, классика. 

И больше всего я, конечно, любила сказки. Я их и сейчас, признаться,  люблю – если бы вы видели, какую часть нашей семейной библиотеки занимает фантастика и фэнтези всех сортов – вы бы навеки потеряли ко мне уважение. 

То есть, вплоть до того, что надпись на обложке «основано на реальных событиях» - вполне способна отвадить меня от приобретения приглянувшегося томика.

Ибо вопрос  «а зачем об этом писать, если это и так было на самом деле?» , заданный мною кому-то из родственников в детстве, до сих пор остается для меня слегка неотвеченным.

Шучу-шучу.  Все равно еще никому не удавалось пришпилить реальность  к бумаге  даже кончиком талантливейшего из  перьев. 

И естественно, что у меня были любимые сказки.

(Те, что на самом деле сказки, а не мифы древней греции с калевалой, которые  я тогда вообще воспринимала как правдивейшие учебники по безопасности жизнедеятельности или что-то столь же насущное).

Во-первых, конечно, «Алиса в стране чудес»  – заученная мною в прямом смысле слова наизусть.  Для меня это была самая смешная книжка в мире, а фразы типа «пусть Билль тащит лестницу», «приступим к верчению тушею», «ушки мои усики, как же я опаздываю!» или  «ну и много же у них парников!» до сих пор составляют огромную часть моей повседневной речи, не делая ее понятнее для людей, мало знакомых а) со мной и б) с творчеством мистера Доджсона.

«Малыш и Карлсон», разумеется.   Мне и многие другие книжки Линдгрен нравились, но «Малыш и Карлсон»,  (которую папа называл «Библией Хулиганства» и периодически от меня прятал)  – была ни с чем не сравнима.  Кстати, снятый по ней советский мультфильм я ненавидела. Это была,  думаю, моя первая встреча с таким прискорбным явлением,  как экранизация классики,   и негодование, которое я испытала, увидев, что авторы фильма сотворили с Моими Любимыми Героями,  сдобрилось искренним недоумением «Но зачем?? За что?!»

И, безусловно, Мэри Поппинс.  (Которой, надо сказать, с экранизациями не везло до сих пор даже еще больше, чем гражданам с пропеллерами,  и я никогда – даже если меня будут ножиками резать  -  не соглашусь понять, зачем на роль демонической, вселяющей в людей ужас  няньки , которая в тексте неоднократно описана  как тощая, некрасивая, синеглазая брюнетка с прилизанными блестящими  волосами, режиссеры с разных полушарий одинаково брали сексапильных шатенок Эндрюс и Андрейченко, вся загадочность которых  обретается  где-то на уровне их  чулочек с подвязками).

Вот три любимейших. Были и другие.

Винни Пуха и сказки дядюшки Римуса я считала слегка скучноватыми, Муми-троллей, в целом,  любила, хоть меня и смущала их мрачноватая сентиментальность , российские авторские сказки  мне казались второсортными , немного ненастоящими,  все эти незнайки, дяди федоры и праздники непослушания… То есть, я охотно читала их и перечитывала, но где-то на заднем плане всегда подозревала, что король-то голый.

Но была одна – знаменитейшая! – детская книжка, которую я горячо и искренне ненавидела.

Мне было лет семь или восемь, мама отвезла меня в гости к семейству Рябухиных , где мы всласть  набесились с Димкой, старшим мальчиком,  так что нас традиционно развели по разным комнатам, чтобы мы успокоились и перестали орать и бегать.  Мне сунули в лапы книжку  - и я сидела в сумерках  дядигенининого кабинета, читала и покрывалась мурашками от злости и отвращения.

Эта книга, написанная слащавым, демонстративно детским и простым языком,  описывала мир столь чудовищный, что когда я закончила ее читать, я пребывала в стойком убеждении, что получила ее – в наказание.   

Я пошла к нашим  с Димкой мамам на кухню за разъяснением – за что со мной так поступили?

Тетя Таня фыркнула чаем  и выразилась в том смысле, что я – совсем тю-тю.

- Ты что, совсем тю-тю? – спросила она. – Это же Питер Пэн! Это же жемчужина, бриллиант, это же долбануться  можно, как интересно!

Я попыталась объяснить, что я думаю об это книге. Что она написана про ненастоящих картонных людей, которые ведут себя как опасные сумасшедшие, что влетающие в окно мертвые мальчики – это могло бы быть интересно, но когда они при этом поют песенки и играют на дудочке,  и пьют воображаемый чаек, заодно выпуская ножичком кишочки пиратам, и строят понарошечные домики и скучают по мамочке и страдают склерозом, и скармливают людей крокодилам, а потом водят радостные хороводы и остаются все такими же дохлыми, и убивают все, что шевелится, а потом хихикают, а вокруг сидят полоумные  девочки-мамы  в  ночных рубашках  и штопают носки корзинами… А главное все это еще и неимоверно скучно. 

- Вот непонятно, - сказала тетя Таня моей маме. – Вроде бы у нее все в порядке с воображением, откуда такой комсорговский приземленный рационализм?

- Что такое комсорговский? – спросила я.

- Тебе это пока еще рано знать.  И с чего ты взяла, что Питер Пэн – мертвый?!

- А какой же еще? Кем может быть мальчик, который в возрасте одного дня сбежал из дома, чтобы никогда не повзрослеть? Нежить он! И вообще вурдалак, как у Пушкина. Он же человеческим мясом и костями животных кормит!   

На  новый год мне подарили детгизовское издание «Питера Пэна» . Я дождалась ночи и тихо выкинула книжку в окно.

Спустя четыре дня мама отправилась со мной в театр на детский утренник.   Давали «Питера Пэна»,  естественно. Когда со сцены стали требовать, чтобы «ребята похлопали, может быть, удастся спасти фею Диньдинь!» , я вцепилась в бархатные поручни кресла – другого способа выразить протест у меня не было –  мама  столь явно была настроена избавить меня от комсорговского рационализма, что лучше было сделать вид, что у нее все получилось». 

На обратном пути я сказала, что спектакль классный и мне очень понравилось все. Особенно когда фея ожила.

Но я врала.

Я по-прежнему была убеждена, что история про Питера Пэна – это подделка, что она только делает вид, что она сказка, а на самом деле  она вся насквозь ненастоящая , выдуманная каким-то противным дураком  как бы история для детей, этих самых детей унижающая,  а единственное, что в ней настоящего – это зло и жестокость, которые особенно жутко смотрятся в окружении  цветочков , веночков и феечек-убийц . То есть, Ахилл, который тащит за взмыленными лошадьми пыльный труп Гектора -  в моем детском сознании был , в общем, понятен. Но в питер-пэновской версии Ахилл  бы пек из Гектора торт с глазурью, нарядившись в хорошенький передничек с розочками.  И это для меня уже было чересчур.  

 А потом я выросла, и узнала в Питере Пэне  с его козликом и свирелью - бога Пана.  И прочитала про трагическую судьбу мальчиков - воспитанников Джеймса Барри.  Про то, что книга была посвящена умершему мальчику -  брату писателя, чья смерть превратила  детство Джеймса Барри  в кошмар.    

В общем, чутье-то у меня в малолетстве  было, да….