А Вера Дмитриевна вообще была, конечно, мощнейшим инструментом травмирования детской психики.
Учителя такого масштаба личности мне более встречать не довелось, что, наверное, и к лучшему: я, например, могу сейчас сидеть на стуле, почти не падая, и ложку сама ко рту подносить...

Семьдесят два года. Всегда один и тот же кримпленовый темно-синий костюм, белая блузка с рюшками округ щитовидки, чуть подкрашенная синькой сверкающая седина короткой шевелюры. Рот - безгубый, черепаший, выведенный в идеально точную прямую.

- Знаете, чему учат детей в Америке?- спрашивала нас своим хриплым, каркающим голосом Вера Дмитриевна. - Детям в Америке дают картинку с изображением советского ребенка и говорят "на, разорви!" Тех детей, которые этого не делают, порют розгами, а их родителей бросают в тюрьму. " Олейник, корчить рожи ты пойдешь за дверь!

Вера Дмитриевна берет меня за ухо жесткими пальцами и выводит из класса, перед выходом зловеще пообещав остальным ученикам, что "один писк -и никому не поздоровится!"
Писка не будет - Веру Дмитриевну наш второй "Б" боится до немоты, до паралича.

На третьем этаже Вера Дмитриевна распахивает дверь физического кабинета.

- Светлана Юрьевна! Ученица Олейник останется здесь до конца урока. Проследите, чтобы она стояла смирно!

В угол рядом со шкафами , набитыми загадочными железками и пружинками, Вера Дмитриевна ставит стул с желтым деревянным сиденьем и заставляет меня встать на нем навытяжку.

- И чтобы не шелохнулась! Вот пусть старшие ребята посмотрят на эту гадкую девчонку, чтобы ей стало стыдно!

- Ну что в этот раз, Тата? - спрашивает меня Светлана Юрьевна Ким, когда за Верой Дмитриевной с грохотом захлопывается высокая дверь.
- Опять Америка.
- Понятно.

Я же не виновата,что у меня папа - американист, диссидент - и с этими чудовищными монстрами, порождениями Страны Зла я общаюсь постоянно... Дядя Джон, тетя Джилл, мой лучшие друзья Кристофер и Александер...
Конечно, я знаю, что Вера Дмитриевна про Америку врет. Вера Дмитриевна и сама знает, что она врет - но тут она с собой сделать ничего не может. Америку она ненавидит сильнее, чем примерный католический священник - Сатану и редкий день у нас обходится без клймения США.

На стуле я чувствую свой триумф, стул - это почетный пьедестал победы над кримпленовым костюмом. Правда, стою я недолго. Алеша Алешин, двухметровый красавец, моя тайная горячая любовь, поднимает меня подмышки и усаживает к себе на колени.
- Алешин, - кричат старшеклассницы - как тебе идет так... с ребеночком на коленях.
Я пржимаюсь щекой к жесткому материалу школьной формы Алешина и чувствую, как горячий, истомный туман заполняет все тело. Мне тем временем собирают конфеты по классу - и Алешин сам разворачивает фантик со сливочной помадки "Коровка" и держит конфету, пока я от нее откусываю.
- Ладно, - говорит Светлана Юрьевна, - вернемся к нашим занятиям. Алешин, ты уверен, что ты сможешь писать со своей любимицей на коленях? Сможешь? Ну тогда прошу всех записывать за мной...

За пять минут до звонка меня, сонную, разомлевшую и обожравшуюся сладостями возвращают на стул - дабы прибывший кримпленовый конвой не усомнился, что свое жестокое и позорное наказание я вынесла полностью.