Очередная порция умиленных школьных воспоминаний.

Итак - на дворе дремучий 1986 год. И как раз началась какая-то очередная кампания по борьбе с наркотиками в школах - как мне потом рассказали, все гороно ежедневно исторгали из себя кучи инструкций, постановлений и распоряжений на тему того, как определить ребенка-наркомана и что с этим ребенком нужно делать.

Надо думать, наше учебное заведение тоже получило пакет подобных дадзыбао - во всяком случае учителя начали нервно озирать учеников на предмет выявления жертв наркотического дурмана.

Ну и нашли. Чего тут искать - вот она прямо под носом ходит. Которая Олейник. Взгляд в никуда, только за парту сядет - через пять минут засыпает, а на вопрос: "А скажи , Олейник, можем ли мы отнести трагедию Печорина к общему числу трагедий лишних людей в царской России?" - нервно вздрагивает и спрашивает "Простите, Что?"

Конечно, я заметила, что последнее время учителя на меня как-то странно посматривают - и даже шептаться начинают в коридорах при моем виде - но, конечно, масштаб затеваемой поганки предположить не могла.

И тут классная руководительница и говорит, что мне нужно пройти диспансеризацию в нашей поликлинике, потому что они-де в школу заявку направили.

Ладно. Вернувшись домой часа в три ночи после тусовки в одной хиппи-коммуне - с разговорами о Бродском и Борхесе - мучительно встаю в полвосьмого и ползу на эту диспансеризацию. И отправляет меня наша районная врачиха прямиком к невропатологу. А тот, вместо того, чтобы осматривать пациентку, говорит, чтобы я подождала и выходит, запирая дверь кабинета на ключ.

Я уже и прикорнуть даже успела на банкеточке и вдруг: дверь распахивается, влетают два архангела в черных шинелях поверх белых халатов, заламывают мне руки за спину и начинают натурально лицом вниз влечь меня по коридорам поликлиники номер тринадцать имени Моссовета.

Так я оказалась в отделении "Токсикология" Склифа - и не сказать, что мне там понравилось. Во-первых, врач токсиколог начал оттягивать веки и лезть в рот не очень чистыми пальцами. Во-вторых, там прегадко пахло. В третьих, со мной там очень странно разговаривали.

- Ну ты, встань, что оглохла? Ты вообще сама стоять можешь?
- Могу, - с достоинством отвечала я. - Но не считаю нужным выполнять ваши распоряжения, до тех пор, пока с меня не снимут вот это (Под "вот этим" подразумевалось грязнющее вафельное полотенце, которым мне стянули за спиной запястья немедленно по прибытии в этот храм здоровья.)
- И чего ты наглоталась?
- Вашего хамства.
- Не дури. Что принимала? Эфедрин, мулька... кололась, нюхала?
- Вообще-то вы беседуете с человеком, который даже пива по принципиальным соображенниям не пьет.
- Ну точно, торчок, - говорил врач по телефону. - Речь бессвязная, заумная, к алкоголю, как все торчки, относится с отвращением. Но это не ко мне - ее промывать не надо. Стоит сама и че-то там даже соображает. Это - в психосоматику.

Санитары снова хватали меня под локти и перли через несколько железных решетчатых дверей в другое отделение.

- Как тебя зовут - помнишь? - спросил меня психиатр.
Убедившись, что я способна воспроизвести свое имя, адрес и даже дату рождения, он начал с другой стороны.

Сейчас я буду тебя спрашивать - а ты мне только не ври. Вранье здесь - последнее дело. Поняла?
- Поняла, - отвечала я, одновременно соображая... если разбить вот эту склянку и розочку пихнуть под горло толстой медсестре, потребовать, чтобы немедленно вызвали моих родителей ... и дядю Юру, полковника ... а может и Его Самого...и держать эту клушу за сонник до приезда помощи.
- Ты с родителями живешь?
- Ага - ...только бы понять, почему меня взяли? Может, конторские дела? Наезжают на кого-то из друзей-диссидюг таким образом? Или...того хуже - это на моих родителей зачем-то надавить так решили? Хотя папа, кажется, от политики своей подпольной уже почти отошел,ведет частную тихую жизнь... Или это из-за Него?

- Мальчик-то у тебя есть?
Тут задумалась. Отвечать "честно" - было сложно. Дело в том, что как раз в это время у меня очень бурно развивался роман с неким знаменитым артистом. Звездой советского экрана первой величины. Который на "мальчика" в свои сорок два года явно не тянул.
- Ну, есть мальчик?...
- Нет.
- Почему?
_ Потому что я толстая и некрасивая.
- Дура!!!!
- Простите, это почему?
- Да ты - красавица! Поняла!
- Ну, поняла.
- И будешь еще красавицей. Год, в лучшем случе два. А потом... знаешь, что наркотики с женской красотой делают?
- Знаю. Послушайте, мне кажется, нужно объяснить...
-- А потом ты сморщишься вся, сиськи обвиснут и ты за дозу на Курском вокзаеле любому чуреку за дозу отсасывать будешь! Или поставят тебя трое черножопых в очередь...
Минут пять товарищ доктор живописал мою грядущую сексуальную жизнь - самыми сочными красками.
Я сидела на стуле, мило улыбаясь и понимая, что еще какое-то время я продержусь. А потом впечатаю его носом в этот стеклянный шкаф - изувечу, конечно, прибегут санитары, вгонят мне прямо через куртку шприц с какой-нибудь чудовищной гадостью - новейшей разработкой нашей передовой психиатрии... Нет уж, на фиг. Лучше еще послушаю - тем более рассказчик передо мной увлеченный и даже как бы небесталанный.
... и будут тебе, мертвой, на голову ссать! - закончил, наконец, повествование врач.

- Все это очень печально, - сказала я, - но давайте позвоним лучше моим родителям. Немедленно. Иначе что-то подсказывает мне что у института Склифосовского могут быть проблемы. Не знаю, кто меня сюда отправил, но вас явно не предупредили из какой я семьи.
- Папочкой-мамочкой прикрываешься? - врач аж приподнялся на стуле. Похоже, что в его голове выспыхнул абзац из популярной брошюры про детскую наркоманию "...особенно часто наркоманами становятся дети из обеспеченных семей".
- Прикрываюсь. Потому что я - ребенок. Мне еще не исполнилось шестнадцати - и все, что со мной происходит, должно происходить с их ведома.
(Слава богу, этого не слышат мои родители - они бы взвыли от ехидного восторга).
- Разберемся и с родителями.
- Позвонить дайте
- Не положено. Знаешь, почему?
- Нет, не знаю. И уверена...
- Потому что неизвестно кому ты будешь звонить. И что привезти попросишь - да в окно тебе пропихнуть - через решетку; Родителей мы сами предупредим.

- Значит так, Анна Николаевна. Ее - в просмотровую палату. Начнется ломка - никого не зови, пусть покувыркается. Завтра ее посмотрит Василевич - пусть сам решает.

Мне выдали фланеневый халатик в бурых потеках крови по подолу и тапочки сорок пятого размера, после чего препроводили в ту самую, "просмотровую".
Просмотровость заключалась не только в том, что в ней не было дверей - дверей тут в палатах вообще нигде не было. Даже в туалетах, несмотря на то, что блок был общим - для мужчин и для женщин. Но в других палатах по ночам тушили свет - а в этой стоваттовые лампочки шпарили круглосуточно. На семи кроватях из восьми лежали старушки. Маленькие, худенькие и обезумевшие.
Я начала задумчиво расстилать на своей койке выданные серенькие простыни, как палату огласил высокий, властный, хорошо поставленный голос.
- Господа, я должна сделать важное сообщение! - фигура на дальней, у окна постели поднялась и подняла в небо указующий перст. - У меня только что улетел ковер!

-Э-э-э, - подумала я, сев на койке по-турецки - плохо дело. Полежу тут недельку - у самой ковры начнут... фьюить! Нужно бы заняться чем-нибудь полезным... чтобы не свихнуться.

Осмотр моих соседок выявил следующее: большое количество пролежней, четыре из семи - не ходящие, всем хочется пить и есть. Потому как завтрака не было.
Отправилась я к нянечке - и поинтересовалась - как начет завтрака?
- Сама их и корми - мне тут некогда с ложками бегать, сказала санитарка - и ткнула пальцем в алюминиевую кастрюлю с надписью "Психосоматика".
В кастрюле оакзалася сладкий геркулес. Найдя еще хлеба и чая я отправлилась на кормление...

Весь этот день превратился в сплошную беготню. Я кормила, мыла, меняла простыни, растворяла какой-то безвредной хлоркой для сумасшедших засохшую рвоту на линолеуме...
- Ай, какая хорошая девочка, - радовались санитары. - Может, еще к мужикам заглянешь - там вообще срач полный.
- Я заглядывала. Они мне хором тут же показали все самое ценное, что у них есть.
- Могут. Но ты в пятую зайди - там только трое - и все зафиксированные.
- А позвонить дадите?
- Ночью. Когда врачи уйдут - хоть обзвонись.

Ударный труд продолжался без перерыва - делать что-либо иное среди этих воплей ужаса и отчаяния было невозможно. Особенно старались зафиксированные - все с белой горячкой.

Ночью я смогла дозвониться родителям, те поставили на уши пол-москвы и даже задейстовали связи моего кавалера (Существования которого они демонстративно до сих пор не замечали) - и утром, трясясь от ужаса, врачи торжественно вернули меня в лоно семьи.
Дело кончилось гневной статьей в "Литературке" - о перегибах на местах - и переводом меня в другую, шестую по счету школу.

И еще - прикрывая свою задницу, психиатры все-таки накалякали мне диагноз. Чтобы в случае возбуждения дела на него можно было сослаться - дескать, это не мы виноваты, это школа ребенка довела до ручки и нам подсунула.

Так что мой офииальный диагноз - до сих пор не снятый - звучит так

"Астеническое состояние. Критическая реакция на стресс"

- Знаете что, - говорил психиатр Василевич моей злобной маме, - давайте, не будем его опротестовывать. Девочка у вас сложная, неординарная... мало ли что. А так - что бы она не натворила, ее по этому диагнозу всегда в неподсудные можно вывести.
Мама подумала - и согласилась. Но пока мне это что-то ни разу не пригодилось...