Почему-то мне постоянно попадаются таксисты-антисемиты. То ли блуждания бесконечные по московским лабиринтам вызывают страшную неприязнь к идее целого народа-странника, то ли у них там в отделе кадров заставляют первым делом на снимке Шикельгрубера присягать – не знаю.
И, конечно, курносая моя блондинистость сразу располагает геббельсов по вызову к разного рода откровениям.
- Вот, - говорят они, – жидяра какой на бэхе поехал, падла.
- Тоже мне, церковь, - говорят они. – Называется русской, а внутри молятся жидовскому богу, во как...
- Знаем мы этих юристов – бормочут они себе под нос - Юристы-евристы! Никогда своего не упустят.

Мне так надоело устраивать сеансы прикладной педагогики в таксо, что я при заказе уже порой указываю: машина нужно строго курящая, желательно с глухонемым водителем.
Сегодня опять очередной козерог с баранкой пол-дороги отравлял мне чудесный апрельский день колядками по евреев, грабящих Россию. Причем уж совсем какой-то тягостный бред товарищ шофер изволили транслировать, бред, на фоне которого пропажа воды в кранах представлялась триумфом здравого смысла.
Я молчала, мне было лень реагировать. Ну, рявкну я, и что? Это приубавит его паранойю? Его недобритые щеки окрасятся очищающей зарей стыда? Со стоном «несть ни эллина, ни иудея!» упадет он лицом в руль и мы врежемся в мусоровоз?
Ненависть, в конечном счете, тоже какой-никакой труд души , пусть себе треплется, дурында, нет мне дела ни до него, ни до его смурного воркования.
Но при подъезде к Садовому он меня все же допек. Вот реально допек. Вот чуть не до мордобоя.

-Нет- с - сказала я ласково. - Не надо их в Израиль гнать. Они там укоренятся нам на беду. Нужно их тут на куски резать. С пащенками их, с бабами и младенцами. Кишки пускать, в рот им их эту тухлую жидовскую требуху засовывать, и на этой же требухе их туши на улицах развешивать – пусть гниют и сами падают - честным людям на веселье.

Водила поперхнулся и так – молчаливым и поперхнувшимся - дальше и ехал. Принимая от меня деньги, старался быстро пальцы отдергивать и в глаза не смотрел. Черт его знает, что моя выходка у него в голове наделала - но, кажется, было ему от меня и страшно и тошно. Ну и славненько.