На третьем курсе меня отправили в Германию - изучать немецкий язык и философию в Кельнский университет. С одной стороны это было весьма почетно - так как за эту стажировку билось большое количество людей, склока была нешуточная и настолько достала всех, что ректор просто вызвал к себе тихую и забитую преподавательницу немецкого языка и задал ей вопрос: "У нас хоть кто-нибудь из студентов знает немецкий?"

Так неожиданно для себя я была выбрана на стажировку. Ну что сказать? Выражаясь словами Бродского, "Мое желание увидеть Стамбул никогда не было подлинным"
С одной стороны, конечно, приятно. Хотя я и так привыкла, что на мою голову все время валились какие-то блага: именные стипендии, предложения печататься, членства в Союзе Писателей... Ничего этого я никогда не просила и, положа руку на сердце, и не заслуживала, но преподаватели и начальство меня почему-то любили.
С другой стороны - переться на год в Кельн тоже не хотелось ужасно - у меня тут родители, животные, друзья, куча интреснейших дел... Не говоря уж о том, что у меня только-только раскрутился роман с Андрисом - балероном из Кремлевского Дворца Съезда и расставаться с его восхитительными длиннющими ногами у меня не было ни малейшего желания. (Андрис принадлежал к новому поколению танцоров - грация и изящность тогда стали сдавать позиции перед возмжностью прыгать на семь метров - поэтому мой папа - хи-хи - сильно прокололся, когда Андрис впервые появился у нас дома.
- Учти папа, в гостиной балерон - предупредила я.
- А-а, притащила свои метр с кепкой - заметил папа и тут же помчался в гостиную - на полпути влетев Андрису головой в живот... ну да ладно.)

Собирая мои чемоданы, Андрис плакал - и это было так трогательно, что я почти решила остаться - в поезд меня загнали пинками провожающие друзья...

Через пару недель в Кельне я уже была на грани суицида. Я приехала в разгар каникул, занятий не было, и день состоял из того, что утром я покупала пакет булочек за 69 пфеннингов и кормила уточек в городском парке, а вернувшись домой, надевала наушники и часами тихо рыдала, стократно прослушивая коэновское "Dance me very tenderly and dance me very long".

Однажды, окончательно рехнувшись от одиночества, я даже отправилась в какую-то пивную - и, непьющая абсолютно - надралась впервые в жизни, выпив наверное стаканов десять "кельша" - популярного здесь напитка из пива пополам с колой.

Домой, в общежитие, меня несли какие-то люди из заведения - не помню кто они были такие, но зато моя память сохранила то, что я все время матерюсь и громко пою "Дубинушку"...

А потом меня нашел Хольгер. Я сидела на ступеньках университетского здания и рисовала на асфальте камушком рожицы, когда за спиной разаалось "Привет, че скучаем?"

Ну и что, что у него были очки в стиле Леннона, так себе мордашка и тощие лапки в идиотских клетчатых шортах?

Зато он, оказывается, в Бундесвере обучался на шпиона и радиоперехватчика - и мало того, что говорил по-русски лучше, чем я - он еще часами мог изображать мне на листках бумаги тонкие технические нюансы советских истребителей...

В общем, спустя три дня я уже перехала к нему.

Наверное, Хольгер шел на большие жертвы ради меня. Разрешил курить на кухне. Будучи вегетарианцем, всегда приобретал мне в супермаркете граммов триста колбасы и брезгливо клал в отдельную коробочку. Слушал стоны на тему того, как я люблю своего танцора. Даже платил за меня в бассейнах и кафе.

Но вставать в шесть утра и тут же начинать пылесосить?!!! Если я когда-то и намеревалась на полном серьезе убить человека... И еще он безостановочно требовал, чтобы я вносила свою долю за стол и коммунальне услуги.

- Слушай, дорогой, - говорила я, жуя бутерброд. - Сам подумай: после всех выплат за страховки и общежития у меня остается 420 марок. На эти деньги и так жить нельзя - какие еще выплаты. Не говоря о том, что тебе столь несказанно повезло встретить такую прелесть, кая я...

- Если бы ты меня любила - все было бы иначе.
- Если ты не заметил, я с тобой сплю!
- Это не то!
- Извини, все равно ничем помочь не могу. В кассе денег нет, кассир бежал с выручкой, вкладчики рыдают, но смиряются с утратой....
- Тебе же бывший муж присылает, ты говорила?
- Согласись, было бы некорректно, если бы я деньги, которые присылает ОН давала бы ТЕБЕ?

В конечном счете мы договорились, что Хольгер находит мне приличный приработок, а уж из него - если ему совесть повзволит, забирает на мое содержание. И работу он мне нашел... Да... Нашел.


По его милости раз в две-три недели на несколько дней я отправлялась на соревнования по триатлону. (Почему в Германии так часто бывают соревнования по триатлону, можете меня не спрашивать - не знаю. )
Моей задачей было переписывать порядковые номера спортсменов на разных участках дистанции. Вот едут мимо восемьдесят здоровенных лосей на велосипедах - а я из всех - переписать должна. А номера-то четырехзначные.

Хуже всего было, когда ставили на понтон - фиксировать прохождение заплыва.
Иногда до сих пор снится чудовищный сон - на меня несется толпа огромных мужиков в мокрых черных костюмах - а я их всех должна посчитать, хотя точно знаю - сейчас затопчут нахрен!!!
Платили мне сто марок за день - я эти деньги называла "сребренники" и обычно засовывала их Хольгеру в ботинки - с записками вроде "на, подавись"

Зато именно там я прославилась на всю Германию. Тот новостной блок крутили по всем каналам дня три не переставая. А Хольгер записал его на кассету и потом еще несколько месяцев подряд развлекал гостей.

Чемпионат Германии по триатлону

Знамнитый пловец, всенродный любимец Вольфганг Дитрих впервые в этом году решивший попробовать себя в качестве триатлониста, приплывает к понтону минут за десять до прибытия основной массы спортсменов. Понятно, он торопится, это преимущество в заплыве теперь с каждой секундой будет уменьшаться - в беге и велосипеде он не настолько силен.
Но его ранее прибытие застало врасплох тех, кто должен поднимать спортсменов из реки на высокий понтон. На нем стоит одна девица в красном свитере с большой пачкой бланков в руках и глядит на то, как херр Дитрих безуспешно пытается взбраться на понтон, В конце концов барыщня бросает свои бланки и и бежит на помощь. Встав на колени и ухватив пловца за скользкие резиновые локти, она, натужно кряхтя, пытается вытащить девяностокилограммовое тело на берег ( к чести тела -оно усердно и само цепляется ногами за стенки понтона).
Последний рывок - и Вольфганг Дитрих - на понтоне!
Зато внизу плавает, отфыркиваясь как морж, девица.

И было мне, доложу вам, холодно и сыро...

А из Кельна я сбежала через полгода. Просто в один прекрасный момент купила себе билет и уехала домой. В институте даже почти не ругали - ректор вызвал меня и сказал, что, конечно, это безобразие, но с другой стороны, они по мне уже соскучились.