Правда! Я нервный - очень даже нервный, просто до ужаса, таким уж уродился; но как можно назвать меня сумасшедшим? От болезни чувства мои только обострились - они вовсе не ослабели, не притупились. И в особенности - тонкость слуха. Я слышал многое, что совершаловь в аду. Какой я после этого сумасшедший? Слушайте же! И обратите внимание, сколь здраво, сколь рассудительно могу я рассказать всё от начала и до конца.
Сам не знаю когда эта мысль пришла мне в голову; но, явившись однажды, она уже не покидала меня ни днём, ни ночью. Никакого повода у меня не было. И бешенства я никакого не испытывал. Я любтл этогг стратика. Он ни разу не причинил мне зла. Ни разу не нанёс мне обиды. Золото его меня не прельщало. Пожалуй, виной всему ьыл его глаз! Да, именно! Один глаз у него был, как у хищной птицы, - голубоватый, подёрнутый плёнкой. Стоило ему взглянуть на меня, и кровь стыла в моих жилах; мало-помалу, исподволь, я задумал прикончить старика и навсегда избавиться от его глаза.
В этои-то вся суть. По-вашему, я сумасшедший. Сумасшедшие инчего не соображают.Но видули бы вы меня. Видели бы вы, как мудро я действовал - с какой осторожностью, с какой предусмотрительностью, с каким притворством принялся я за дело! Всю неделю, перед тем как убить старика, я был с ним сама любезность. И всякую ночь, около полуночи, я поднимал щеколду и приотворял его дверь - тихо-тихо! А потом, когда в щель могла войти моя голова, я вводил туда затемнённый фонарь, закрытый наглухо, так плотно, что и капли света не могло просочиться, а следом засовывал голову. Ах, вы не удержались бы от смеха, если б видел, до чего ловко я её засовывал! Я делал это медленно - очень, очень медленно, чтобы не потривожить сон старика. Лишь через час голова моя оказывалась внутри, так что я мог видеть старика на кровати. Ха!.. Да разве мог бы сумасшедший действовать столь мудро? А когда моя голова проникала в комнату, я открывал фонарь с осторожностью - с превиликой осторожностью, - открывал его (ведь петли моги скрипнуть) ровно настолько, чтобы один единственный тоненький лучик упал на птичий глаз. И всё это я проделывал семь долгих ночей - всегда ровно в полночь, - но глаз неизменно бывал закрыт, и я никак не мог покончить с делом, потому-что не сам старик досождал мне, а его Дурной Глаз. И всякое утро, когда светало, я преспокойно входил в комнату и без робости заговаривал с ним, приветливо окликал его по имени и справлялся, как ему спалось ночью. Сами видите, лишь очень проницательный человек мог бы заподозрить, что каждую ночь, ровно в двенадцать, я заглядывал к нему, пока он спал.
На восьмую ночь я отворил дверь с особенной остородностью. Рука моя скользил медленней, чем минутная стрелка на часах. До той ночи я никогда ещё так не упивался своим могуществом, своей проворливостью. Я едва могсдерживать торжество. Подумать только, я потихоньку отворят дверь, а старику и во сне не снились мои тайные дела и промыслы. Когда это пришло мне на ум, я даже прыснул со смеху, и он, верно, услышал, потому что вдруг шевельнулся, потревоженный во сне. Вы, может быть, подумаете что я отступил - но ничуть не бывало. В комнате у него было темно-темно (он боялся воров и плотно закрывал ставни), поэтому я знал, что он не видит, как приотворяется дверь, и потихоньку всё налегал на неё, всё налегал.
Я просунул голову внутрь и хотел уже было открыть фонарь, даже нащупал пальцем жестяную защёлку, но тут старик подскочил, сел на кровати и крикнул: "Кто там?"
Я затаился и молчал. Целый час я простоял не шелохнувшись, и всё это время не слышно было, чтобы он опять лёг. Он сидел на кровати и прислушивался - чтосно так же, как я ночь за ночью прислушивался к бессонной гробовой тишине в четырёх стенах.
Но вот я услышал слабый чтон и понял, что этот стон исторгнут смертным страхом. Не боль, не горесть исторгли его, - о нет! - то было тихое, сдавленное стенание, какое изливается из глубины души, тарзаемой страхом. Уж я-то знаю. Сколько раз, ровно в полночь, когда весь мир спал, этот стон рвался из собственной моей груди, умножая своим зловещим эхом страхи, которые раздирали мнея. Кому уж знать, как не мне. Я зал, что сувствуе старик, и жалел его, но всё же посмеивался над ним про себя. Я знал, что ему было не до сна с того самого мгновения, как легкий шумзаставил его шевельнуться на кровати. Ужас одолевал его всё сильней. Он пытался убедить себя, что это пустое беспокойтво, и не мог. Он твердил себе: "Это лишь ветерпрошелестел в трубе, это только мышка прошмыгнула на полу", - или: "Это попросту сверчок застрекотали умолк". Да, он пытался успокоить себя такими уговорами; но всё было тщенно. Всё тщенно; потому что чёрная тень Смерти подкрадывалась к нему и уже накрывала свою жертву. И неотвратимое присутствие этой бесплотной тени заставило его почувствовать - незримо и неслышимо почувствовать, что моя голова здесь, в комнате.
Я ждал долго и терпеливо, но не слышал, чтобы он лёг снова, и тогда решился приоткрыть фонарь - разомкнуть тонкую-претонкую щёлочку. Я стал его приоткрывать - спокойно-преспокойно, так что трудно даже этому поверить, - и вот наконец один-единственный лучик не толще паутинки пробился сквозь щель и упал на птичий глаз.
Он был открыт, широко-прешироко открыт, и от одного его вида я пришёл в ярость. Он был передо мной как на лвдони, - голубоватый, подёрнутый отвратительной плёнкой, от которой я весб похолодел, но лицо и всё тело старика чкрывала темнота, потому-что я, словно по наитию, направил оуч прямо в проклятую глазницу.
Ну, не говорил ли я вам, что вы полагаете сумасшествием лишь крайнее обострение чувств? Так вот, в ушах у меня послышался тихий, глухой, частый звук, будто тикали часы, завёрнутые в вату. Мне ли не знать этого звука. То билось сердце старика. Его удары распалили мою ярость, подобно тому как барабанный бой будит отвагу в душе солдата.
Но даже тогда я сдержал себя и не шелохнулся. Я затаил дыхание. Фонарь не дронул в моей рук. Я проверил, насколько твёрдо я могу удержать луч, направленный в его глаз. А меж тем адский барабанный грохот сердца нарастал. Что ни миг, он станосился всё быстрей и быстрей, всё громче и громче!.. Понятно вам? Я же сказал, что я нервный: это так. И тогда, глухой ночью, в зловещем безмолвии старого дома, неслыханный этот звук поверг меня самого в беспредельный ужас. И всё же ещё несколько минут я сдерживал себя и не шелохнулся. Но удары звучали всё громче и громче! Казалось, сердце вот-вот разорвётся. И тут у меня возникло новое опасение - ведь этот стук мог услышать кто-нибудь из соседей! Час старика пробил! С громким воплем я сорвал заслонку с фонаря и прыгнул в комнату. Старик вскрикнул только раз - один-единственный раз. Я мигом стащил его на пол и пирдавил тяжёлой кроватью. Дело было сделано на славу, и я сиял от радости. Но долгие минуты сердце ещё глухо стучало. Однако это меня не беспокоило; теперь уж его не могли услышать за стеной. Наконец всё смолкло. Старик был мёртв. Я оттащил кровать и осмотрел труп. Да, он был навеки, навеки мёртв. Кго глаз больше не потревожит меня.
Если вы всё ещё считаете меня сумасшедшим, вас придётся переменить своё мнение, когда я расскажу о тех мудрых предосторожностях, с какими я спрятал тело. Ночь была уже на исходе, и я действовал поспешно, но не шума. Первым делом я разчлеинл труп. Отрезал голову, руки и ноги.
Потом я оторвал три половицы и уложил все останки меж брусьев. После этого приладил доски на место так хитроумно, так ловко, что никакой человеческий глаз, даже его глаз - не заметил бы ничего подозрительного. Смывать следы не пришлось: нигде ни пятнышка, ни капельки крови. Уж об этом я позаботился. Всё попала прямотенько в таз - ха-ха!
Когда я управился со всем этим, было уже четыре часа - но темнота стояла такая же, как в полночь. Едва колокол пробил четыре, в парадную дверь постучали. Я спустился вниз и отвеорил со спокойно душой - чего мне теперь было бояться? Вошли трое и как нельзя более учтиво сообщили, что они из полиции. Сосед слышал ночью крик; возникло подозрение, что совершено злодейтсво; об этом сообщили в полицейский участок, и они (полицейские) получили приказ обыскать дом.
Я улыбнулся - в самом деле, чего мне было бояться? Я любезно пригласил их комнаты. Я обьяснил что сам я вскрикнул во сне. А старика нет, заметил я мимоходом, он уехал из города. Я водил их по всему дому. Я просил искать - искать хорошенько. Наконец я повёл их в его комнату. Я показал им все его драгоценности, целёхонькое, нетронутые. Самонадеянность моя была столь велика, что я пирнёс в комнату стулья и предложил им отдохнуть здесь от трудов, а сам, преисполненный торжества, с отчаянной дерзостью поставил свой стул на то самое место, где покоился труп моей жертвы.
Полицейские были удовлетворены. Моё поведение их убедило. Я держался с редкой непринуждённостью. Они сели и принялись болтать о всяких пустяках, а я оживлённо поддерживал разговор. Но в скором времени я почувствовал, что бледнею, и мне захотелось поскорей их спровадить. У меня болела голова и, кажется, звенело в ушах; а они всё сидели и болтали. Звон становился явственней; он не смолкал, нет, он становился явственней: я заговорил ещё более развязно, чтобы избавиться от него; но он не смолкал, а лишь обретал отчётливость, - и никонец я обнаружил, что он раздаётся вовсе не у меня в ушах.
Без сомнения, я очень побледнел; теперь я говорил без умолку и повысил голос. Но звук нарастал - и что мог я поделать? Это был тихий, глухой, частый звук - очень похожий на тиканье часов, если их завернуть в вату. Я задыхался, мне не хватало воздуха, - а полицейские ничего не слышали. Я заговорил ещё быстрей - ещё иступлённей; но звук нарастал неотвратимо. Я вскочил и заетял какой-то нелепый спор, громкогласно нёс всякую чушь, неистово размахивал руками; но звук неотвратимо нарастал. Отчего они не хотят уйти? Я расхаживал по комнате и топал ногами, как будто слова этих людей привели меня в ярость, - но звук неотвратимо нарастал. О Господи! Что мог я поделать? Я брызгал слюной - я бушевал - я ругался! Я двигал слут, на котором только что сидел, со свркжктом возил его по половицам, но звук всё нарастал непрестанно. Он тановился всё громче-громче-гроче! А эти люди мило болтали и улыбались. Возможно ли, что они ничего не слышали? Господи всемогущий!.. Нет, нет! Они слышали. Они подозревали, они знали, они забавлялись моим ужасом. Так думал я, и так думаю по сейчас. Но нет, что угодно, только не это мучение. Будь что будет. Только бы положить конец этому издевательству. Я не мог более выносить их лицемерной улыбки. Я чувствовал, что крик должен был вырваться из моей груди. Иначе я умру. Вот... Опять... Чу!.. Громче! Громче!! Громче!!! Громче!!!! "Негодяи! - возопил я. - Будет вам притворяться! Я сознаюсь!.. оторвите половицы!.. вот здесь, здесь!.. это стучит его мерзкое сердце!"